Ботфорты божьей коровки - Дарья Донцова

И началось! Евгения Петровна замечала все огрехи Марго! Войдя в столовую, говорила:

– Марго, стол накрыт, как подобает, но я бы бокалы на полсантиметра переместила вперед. Когда человек захочет выпить вина, он станет поднимать бокал, и основание ножки заденет тарелку и разобьется. Но это уже придирка с моей стороны. Давай считать, что расстановка посуды более или менее соответствует канонам сервировки. Ты умница. Но почему вазы с цветами нет в центре?

Однажды, в очередной раз беседуя в подобном духе с Марго, Евгения, которой тогда уже исполнилось девяносто, вдруг произнесла:

– Ах, какие балы давал мой папенька Юрий Михайлович! Столы накрывали на сто человек, в зале для танцев играли музыканты… А дни рождения маменьки? Те праздники забыть невозможно!

Маргарита изумилась. Отчество пожилой дамы – Петровна, а сейчас она упомянула отца Юрия Михайловича.

Хозяйка же продолжала:

– Николенька приезжал со своими родителями. Мы с детства знали, что нас просватали друг за друга еще в колыбели, Алмазовы и Чаадаевы решили породниться. И какая же счастливая судьба у нас оказалась, несмотря на все!

Маргарита отвела взгляд в сторону.

– Дорогая, – раздался вдруг голос Ивана Александровича, который пару мгновений назад вошел в комнату, – понимаю, ты любишь смотреть кино и читать книги на исторические темы, но сделай одолжение, не пересказывай нам их сюжеты. А то Маргарита стоит, разинув рот, и думает, что ты рассказываешь о своем детстве.

Евгения Петровна вмиг замолчала, потом непонятно почему начала объяснять Рите:

– Муж прав, моя любовь к книгам дореволюционных лет порой затмевает мозг. Я из очень простой семьи. Мама – кухарка, отец – кучер. Рита, это я говорю о своих мечтах. Лягу вечером в кровать и представляю, что родилась в богатой дворянской семье, у нас особняк в Москве и усадьба в Тверской губернии, там мы лето проводим…

Маргарита придвинула ко мне поближе вазочку с печеньем.

– Попробуйте, сама пеку… Одно время думала, что Евгения Петровна, романтическая особа, читает книги и представляет себя на месте главных героинь, но потом начали возникать вопросы. Девушка из социальных низов, дочь кухарки и кучера, поступила в невероятно престижный по тем временам Московский институт истории и философии, который потом изменил название на Московский институт философии, литературы и истории?

Я внимательно посмотрела на Маргариту, а та рассмеялась.

– Можете не задавать вопрос, откуда я узнала про ИФЛИ. Я ходила по дому в войлочных чунях. Евгения Петровна велела мне носить форму, а на ногах – исключительно такие тапки. У хозяйки голова от резких звуков болеть начинала. Как-то раз шлепаю по коридору, а муж с женой в гостиной сидят. Иван Александрович говорит: «Пожалуйста, не говори никому о своем дипломе ИФЛИ». «Почему? – вмиг рассердилась супруга. – Я училась там на отлично!» «Хочешь, чтобы информация о наших с тобой родителях голову из могилы высунула? О детях подумай! Если им придется в анкете правду о предках писать, забудут тогда о поездках за границу. Будь добра, не отходи от генеральной линии. Мы с тобой познакомились в МГУ, потом поженились. Забудь про Алмазовых, Чаадаевых, усадьбу, дом в Москве и ИФЛИ. Твоя болтливость нам всем здорово жизнь подпортить может».

Рита подперла подбородок кулаком.

– За неделю до смерти Евгения Петровна ощутила, что пришла ей пора умирать. Она уже в постели лежала, почти не вставала, разум у нее тихо затухал. Марсельезу она никогда не обижала, но особой любви к внучке не демонстрировала, говорила: «Глупое революционное имя отразилось на ее характере». К Ирине хозяйка лучше относилась, а самым любимым для нее был Володя, потому что он настоящую фамилию передаст детям, и это не «Быков». За короткое время до кончины Евгения Петровна предложила внуку стать Алмазовым, открыла ему тайну о том, что сохранила родовые книги, в которых записаны все их с мужем предки, дворяне Алмазовы и Чаадаевы. Если предъявить тома, то без проблем вернешь себе родовую фамилию.

Маргарита усмехнулась.

– Владимир из спальни бабушки как ошпаренный вылетел, а она ему вслед кричала: «Предатель! Боишься признаться, что ты представитель древнего рода! Трус! Если коммунистом станешь, прокляну!» У Евгении Петровны тогда уже с головой плохо было, она думала, что в СССР живет. Но за день до смерти она меня позвала, велела сесть и молча выслушать.

Рита опустила голову.

– Говорят, у некоторых очень пожилых людей за короткое время до кончины в голове проясняется. Именно так с Евгенией Петровной случилось. Она правду про себя и мужа мне рассказала, хотя я уже сама обо всем догадалась. Напоследок она сказала: «К утру умру. Ты раньше всех встаешь. Как проснешься – сразу бегом сюда, в спальню. Сними с моей шеи ключ, открой сейф». Она объяснила, где он находится, как его найти, приказала забрать три рукописные книги, в которых перечислены все имена ее предков и мужа, начиная с тысяча четыреста двадцать пятого года, и диадему. Украшение ей свекровь на свадьбу подарила. Бесценная вещь! Мне следовало все спрятать, чтобы не досталось Владимиру, потому что тот с коммунистами дружит. Вот когда у него родится сын, необходимо передать ему семейные сокровища, но лишь при условии, что мальчик станет по паспорту Алмазовым.

Маргарита протяжно вздохнула и замолчала.

– Вы выполнили распоряжение? – поинтересовалась я.

Бывшая горничная очень тихо продолжила:

– В пять утра я вошла в спальню к хозяйке. Та уже была холодная, на лице осталась улыбка. Думаю, они с Иваном Александровичем в Царствии Небесном встретились. Сняла ключ с шеи покойной, пошла к Наталье Петровне, разбудила ее, все рассказала. Вместе мы вернулись в опочивальню бабушки, открыли сейф. Наталья забрала книги и диадему и попросила ничего никому не рассказывать. Я рот на замке держала. Диадему показали лишь на свадьбе Ирины, она, невеста, в ней пришла в ресторан. Все, конечно, ахнули. После окончания пира молодожены в ночь улетели в Париж, там провели медовый месяц. А Владимир закатил матери скандал, орал: «Почему все Ирке?! Диадему следовало отдать мне, я сын!» Я в своей комнате затаилась, боялась нос наружу высунуть. Владимир утром уехал, несколько месяцев у родителей не показывался. Потом вернулся и объявил: «Я женюсь. В этой квартире и моя доля есть. Не собираюсь затевать раздел жилья, хотя мог бы так поступить. Я не подонок. Просто дайте денег, ту сумму, сколько стоит моя доля». Отец его, Николай Иванович, тогда болел, а Наталья Петровна чуть ли на колени не встала, просила