Другие американцы - Лайла Лалами

Я потянулась к маме через перегородку, разделяющую сиденья, и коснулась ее колена. Все-таки странно, я так легко плачу, когда смотрю «Маленький домик в прериях»[16] или когда слушаю Умм Кульсум[17]. А теперь у меня стоял комок в горле, ныло сердце, но при этом ни слезинки. Что со мной? Почему я не могу горевать, как все остальные?

Я сидела рядом с мамой, ждала, когда у нее хватит сил открыть дверь машины и выйти. Тарек и Сальма уже ждали нас, он в черном костюме, она в синей рубашке и длинной юбке до щиколоток. Близнецы были в торжественных нарядах, которые обычно надевали на школьные концерты. А мама с головы до ног была укутана в белое. Вдовий белый цвет. Цвет одиночества. Цвет скорби. Мы пошли по тропинке к могиле, и звук наших шагов нарушил тишину, царившую в этой части кладбища. Садовник, выпалывавший сорняки, остановился и уставился на нас.

Сальма повернулась ко мне.

– Ты не забыла шарф?

– Нет, конечно. – Я полезла в сумочку, но шарфа в нем не было. – Кажется, я оставила его в машине. Схожу за ним.

Сестра вытащила из своей сумки синий шарф.

– Ты что, привезла запасной? – удивилась я.

– На всякий случай.

Несколько человек ждали нас у могилы. Мои тетя и дядя из Калвер-Сити, двое кузенов, друзья Сальмы и Тарека и еще трое-четверо незнакомцев. В земле зияла в ожидании могила. Потом привезли гроб, и имам повернулся лицом к востоку, прикрыл уши ладонями и призвал верующих к молитве. «Аллах велик, – пропел он, – Аллах велик!» При этих словах дядя и Тарек встали вместе с другими мужчинами спереди, а мне вместе с мамой, сестрой и всеми остальными женщинами пришлось остаться сзади.

«Именем Аллаха всемилостивейшего и милосердного», – начал имам. У него был красивый баритон, но когда он читал Фатиху[18], то доходил почти до ноты «фа», зеленовато-голубой. Слова молитвы, когда-то знакомые, как старая колыбельная, давались нелегко. В последний раз я ходила на праздничную службу, когда мне было шестнадцать. Поездка закончилась очередной ссорой родителей в машине на обратном пути.

Священнослужитель в длинных одеждах, произносящий молитву, вряд ли растрогал бы отца. Но, думаю, само кладбище Роуз-Хиллс ему бы понравилось. Повсюду росли ивы, воздух был чистым и свежим, а земля под ногами казалась мягкой. Лазурные птицы гонялись друг за другом по лужайке. Хорошее место, чтобы немного отдохнуть. Голос имама вернул меня к действительности. Он пел молитву в честь Пророка, молитву за упокой души умершего и молитву за души живых.

Потом гроб опустили в могилу, и отца не стало.

Дрисс

Вот как все было. В тот год Ид аль-Фитр[19] пришелся на середину декабря, и Мариам захотела, чтобы мы всей семьей поехали в Риверсайд, в мечеть, на утреннюю службу. Я сказал ей, что она может отвезти девочек, если хочет, но я не поеду. Я атеист. Ей не нравится, когда я так говорю, особенно если ее брат из Лос-Анджелеса гостит у нас. Но это правда. Я несколько раз слышал, как она извинялась перед ним, объясняла, что я это не всерьез, просто назло, чтобы вывести его из себя. Но я говорю это вполне серьезно. У меня нет желания притворяться кем-то другим. И все-таки в тот день я согласился поехать – Мариам очень настаивала, к тому же Сальма приехала из колледжа на зимние каникулы, не хотелось никого расстраивать.

Праздничная служба начиналась в семь утра, но в половине седьмого припарковаться было уже негде. Мне пришлось несколько раз объехать парковку, прежде чем я нашел свободное место, и настроение у меня испортилось. Мариам пошла вперед по бетонной дорожке, девочки за ней, а я отстал, мне хотелось докурить сигарету. У входа хорошенький мальчик лет десяти-одиннадцати держал оранжевое ведерко с надписью «Для пожертвований». Мне захотелось сказать, что десятина – это не пожертвования. Одно дело налог, и совсем другое – подарок. Но, похоже, люди были не прочь отдать свои деньги. Мариам еще дома приготовила чек и запечатала его в конверт, но, когда она бросила конверт в ведерко, мальчик окликнул Нору:

– Сестра, прикрой ноги. Ты выглядишь непристойно.

Непристойно! На мгновенье мне показалось, что я ослышался. Он вообще понимает, что значит это слово? Я обрадовался, что Нора резко обернулась к нему.

– Ты что-то сказал? – спросила она, удивленно улыбнувшись.

– Прикрой ноги, сестра.

– Да ты кто такой вообще, парень?

– Твой брат по вере, – важно ответил он. Потом он кивнул в благодарность женщине, которая положила в оранжевое ведерко хрустящую пятидесятидолларовую купюру.

Мимо нас проходили люди в праздничной одежде. Каждый наряд отличался: мужчины надели костюмы, тоба[20] и дашики[21], женщины – длинные, свободно струящиеся одежды, шальвар-камизы[22] и яркие туники. Моя дочь надела черную юбку ниже колен, но для мальчишки – блюстителя нравов этого оказалось недостаточно. У мечети скопилось уже довольно много народу, я слышал нетерпеливые гудки автомобилей на парковке. Одному старику пришлось обойти нас, чтобы войти.

– Мы опоздаем, – сказала Мариам и потащила дочерей в женскую часть мечети.

К тому времени я докурил сигарету, но не вошел внутрь, а наблюдал за мальчиком. Вьющиеся волосы, маленький нос и кожа песочного цвета. Так же, наверное, мог выглядеть мой сын, если бы не зеленые глаза. Его лицо излучало уверенность, от которой мне было не по себе.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Казим.

– А сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

Как я и думал. Такой юный и уже ни в чем не сомневается. Когда-то и я был таким. Цитировал Коран, преклонял колени на соломенных циновках в мечети по соседству, соблюдал пост не только в Рамадан, но и в течение нескольких дней в Шавваль и Шаабан. Ритуалы утешали меня; они убеждали меня, что мир таков, потому что в нем много греха, и неважно, каков этот грех: соблазнительный или отвратительный, все, что нужно делать, – это сопротивляться ему. Такая вера полна математической элегантности: верь в Бога, следуй его правилам, и будешь вознагражден; если же не станешь верить и повиноваться ему, наказание ждет тебя. Но однажды мистер Фатхи, учитель религии в моей школе, рассказал нам о семи уровнях ада. Я знал уже о реках огня и фонтанах гноя и крови, ожидающих грешников, но в тот день урок был о том, что у этих несчастных не будет передышки