Другие американцы - Лайла Лалами

– Уже десять минут седьмого, – заметила я, взглянув на часы.

– А что, ты куда-то спешишь? – резко спросила сестра.

С таким раздражением она говорила со мной с тех пор, как курьер из адвокатской конторы доставил нам завещание отца. Завещание он составил много лет назад, и мы все знали, что в нем: имущество делилось между супругой и детьми. Но никто из нас даже не догадывался, что отец застраховал свою жизнь на сумму в 250 000 долларов. И единственным выгодоприобретателем назначил меня.

Столовая постепенно наполнялась людьми. Зазвонил чей-то мобильник, потом еще один. Где-то сзади скрипели стулья.

– Не понимаю, – сказала Сальма. – Просто не понимаю. Что я ему такого сделала?

– Ничего, – ответила мама. – Это не твоя вина.

– И не моя тоже, – сказала я, глядя на маму, но та не обратила внимания на мои слова; она не отводила взгляда от Сальмы.

– Ты решила, что будешь делать? – спросила сестра.

– Ты о чем?

– А ты как думаешь? О деньгах, которые он тебе оставил.

– С каких это пор тебя так волнуют деньги? Или это Тарек интересуется?

– Дело не в деньгах.

– А в чем тогда?

В зале погасили свет, зрители затихли. Сальма повернулась ко мне.

– Я осталась здесь с ними. Я пошла в стоматологическую школу. Я ухаживала за отцом, когда ему удалили катаракту. Я делала все, что он хотел, пока ты… – она неопределенно взмахнула руками, – …шаталась по музыкальным фестивалям. И вот все деньги он оставляет тебе. Да ты даже на нормальную работу не можешь устроиться!

Оскорбление сестры все еще звенело у меня в ушах, когда пожилая женщина сзади нас выразительно откашлялась. Я наклонилась к Сальме и прошептала:

– Хочешь обсуждать это прямо здесь?

– Какая разница, где это обсуждать?

– Он ведь не все мне оставил. Вам с мамой достался его бизнес.

– Да, это так заботливо с его стороны не лишать нас хотя бы этого.

Я взглянула на маму в надежде получить от нее хоть какую-то поддержку или хотя бы сочувствие. Но она положила руку Сальме на колено, как будто просила у нее прощения.

– Твой отец никогда не говорил, что изменил завещание, – вздохнула она. – Я бы не позволила ему, если б знала.

– Какая разница, он все равно это сделал, – сказала Сальма. – Нора всегда была его любимицей.

Сколько же злости было в ее голосе! Сколько обиды! Но с чего она взяла, что отец любил ее меньше? Разве он не читал ей те же книги, не водил ее в те же парки, не играл с ней в те же настольные игры? Разве он не возил ее каждое воскресное утро за пятьдесят километров в Палм-Спрингс на подготовительные курсы для поступления в колледж, а потом ждал два часа, чтобы отвезти обратно? Разве он не оплатил стоматологическую школу? И ее свадьбу в округе Ориндж? И разве он не присматривал за близнецами, когда она уезжала на конференции? Разве он любил ее меньше?

– Послушай, – сказала я, – я ничего у него не выпрашивала.

Мой голос потонул в звуках фортепианной увертюры.

Женщина, сидевшая на ряд позади нас, наклонилась вперед и шикнула.

– Ну и что, что не выпрашивала, – проворчала Сальма. – Мне теперь что, пожалеть тебя? И почему ты всегда в чем-то обвиняешь Тарека?

– Сколько раз мне повторять одно и то же? Я ничего не знала о страховке. Не понимаю, почему ты так злишься, я ничего не сделала. А Тарек всегда…

Чья-то холодная рука схватила меня за плечо, и я вздрогнула от неожиданности.

– Или замолчите, или выйдите из зала, – сказала женщина. У нее были темные глаза и коса, заплетенная набок. Будто постаревшая миссис Нильсен, моя первая учительница, вдруг возникла передо мной.

– Уберите руку, – резко ответила я.

Занавес поднялся. На сцене стояли король и королева, они любовались маленькой принцессой, спящей в колыбели. Меня настолько выбили из колеи обвинения сестры, что было трудно сосредоточиться на пьесе. К тому же костюмы были сшиты кое-как, а лица детей слишком сильно раскрашены. Когда одна из фей преподносила свой дар Авроре, она чихнула, и зеленые блестки разлетелись в разные стороны, только в колыбель не попали. Хорошо хоть, спектакль оказался недолгим. За сорок пять минут принцессу прокляли, укололи веретеном, заколдовали и заперли в королевском дворце. Аида и Заид наконец появились как ночные стражники: они спали, когда принц прошел мимо них в спальню принцессы. Поцелуй, проклятье снято, и зал взорвался аплодисментами.

Как только занавес закрылся, я снова повернулась к сестре, но Сальма, проигнорировав этот мой жест, энергично прокладывала себе путь к выходу. Ей очень хотелось, чтобы я исправила ситуацию, но, даже если бы я могла это сделать, это не изменило бы папиного выбора и того, что он о нас думал. Он считал, что Сальма справится без его помощи, а я – нет. Но ей казалось, что это значит нечто совсем другое: что он любил ее меньше, чем меня. Я вышла на улицу, небо казалось мутно-оранжевым, а воздух – тяжелым от жары. Сальма стояла у качелей, и в глазах ее блестела зависть, которая не позволила мне больше произнести ни слова.

Я не ожидала, что такая умная женщина, как моя сестра, будет завидовать, и тем не менее она завидовала. В действительности зависть терзала ее с того самого дня, как она узнала, что меня приняли в Стэнфорд. Сальма училась в государственной школе в Сан-Бернардино, но в медицинский колледж поступить не смогла и пошла учиться в стоматологическую школу Лома-Линда, чем была весьма довольна, пока мне не пришло письмо о зачислении в Стэнфорд. Она не разговаривала несколько дней. А мама, напротив, только и делала, что рассказывала всем об этом. Брату и его семье, новым друзьям из мечети, соседям по улице. Внезапно все, что я говорила или делала, стало для нее чуть ли не гениальным. Ее одобрение было настолько приятно и непривычно, что, возможно, именно поэтому я и решила изучать медицину. Но когда три года спустя я позвонила домой и сказала, что передумала учиться в медицинском колледже и хочу заниматься музыкой и учиться в Миллс-колледже, мама пришла в ужас, а сестра посчитала, что я просто рехнулась. Мама не могла поверить, что все эти годы математики, биологии и химии закончатся камерным квартетом и джазовым ансамблем.

– Не делай этого, – предупреждала она меня. – Ты загубишь себе жизнь.

– Мам, успокойся, ты говоришь так,