Другие американцы - Лайла Лалами

квартиры вслед за Еленой и Мариселой. До школы идти не больше пятнадцати минут, но и эта небольшая прогулка может стать неприятной, если дует ветер с пустыни. Но в тот вечер дул только мягкий, прохладный ветерок. Я чувствовал, как скука и раздражение, мучившие меня днем, отступают, сменяются ощущением удовольствия от общения с женой и детьми. У Елены была только одна реплика, которую она так часто репетировала, что мы выучили ее наизусть: «Маленькая принцесса, я дарую тебе грацию». Произнося эти слова, она должна была взмахнуть волшебной палочкой. Ей очень нравилось взмахивать волшебной палочкой.

Спектакль проходил в школьной столовой. Как только мы сели, я открыл программку, чтобы найти там добрую фею в светлом парике. В списке актеров было два десятка имен, но я нашел ее довольно быстро: Елена Асевес Мендес. Легкое волнение охватило меня в тот момент – я никогда раньше не видел свою фамилию напечатанной, разве что на документах, удостоверяющих личность. Помню, что сказал об этом Мариселе.

– Мы сохраним эту программку, – улыбнулась она.

Дэниел потянул меня за рукав и спросил, когда начнется представление: этому мальчишке вечно не сиделось на месте. Пока Марисела пыталась отвлечь его игрой в веревочку, я снова начал просматривать программку. И именно тогда я заметил имя, которое так отчаянно старался стереть из памяти. Оно дважды появлялось в списке актеров, как будто для того, чтобы сильнее пристыдить меня. Аида Геррауи Дарвиш. Заид Геррауи Дарвиш. Я отложил программку, но после этого все пошло наперекосяк. Спектакль начался с опозданием, две женщины в первом ряду громко спорили друг с другом, а в тот момент, когда дочь на сцене должна была взмахнуть волшебной палочкой и одарить принцессу, она чихнула и уронила свою палочку. Вечер, которого я так ждал всю неделю и который должен был принести мне радость и отвлечь от мрачных мыслей, оказался настоящим мучением. Я сидел в темной столовой и не мог забыть о том, что родственники Геррауи тоже сидят где-то рядом и ждут, когда их дети выйдут на сцену. Оба играли ночных стражников.

Я убеждал себя, что это просто случайность, мы живем в маленьком городке и в нем только две начальные школы, так что внуки старика в любом случае должны были оказаться в одной из них. Но это не помогало. Я чувствовал себя так, будто меня лишили той маленькой толики счастья и покоя, которая у меня еще оставалась, и, непонятно почему, мне вдруг вспомнился Алонсо. Он был сыном сестры моей матери и родился всего на день раньше меня, так что мы были скорее братьями, чем кузенами. Мы даже выглядели как братья: у нас у обоих был туманный взгляд, одинаково росли волосы на лбу, и у него, так же как и у меня, был маленький нос, терявшийся на широком лице. Однажды вечером, нам тогда было по тринадцать лет, мы с Алонсо вышли из школы, но, вместо того чтобы пойти, как всегда, домой вместе со мной, он пошел помочь одному другу с переездом. Они провозились со всякими делами допоздна, и в результате Алонсо пришлось в одиночку ждать автобуса где-то в незнакомом районе. Двое из уличной шпаны, совсем мальчишки, возникли неожиданно из тени и попросили денег. Когда Алонсо в ответ рассмеялся и сказал, что у него ничего нет, один из хулиганов достал складной нож и полоснул его по левой стороне лица. Алонсо в итоге лишился левого уха. После этого он очень изменился. С ним стало невозможно дружить, теперь он постоянно себя жалел. Ему больше нельзя было рассказать ни о девушке, которая тебе нравилась, ни о работе, о которой ты мечтал, ни о путешествии, в которое ты был не прочь отправиться. Алонсо каждый раз в ответ на это печально сообщал, что́ может пойти не так и почему ничего не получится. И каждый раз, когда мы оставались вдвоем, он постоянно пялился на мое левое ухо, как будто завидовал мне.

Именно это я и чувствовал в тот вечер. Я завидовал всем людям в школьной столовой, которые сидели рядом со мной, потому что они не были свидетелями того наезда на 62-м шоссе. Больше всего на свете я хотел быть таким же ни о чем не ведающим, таким же спокойным, как и они все, потому что понимал, что потерял покой навсегда. После спектакля, когда мы уходили, я оставил программку на стуле. Мне было непросто это сделать, но именно так я и поступил. Я не мог допустить, чтобы Марисела вдруг заметила в списке актеров фамилию старика и начала бы снова упрашивать меня поступить правильно. Она никак не могла понять, что я и так поступил правильно. Ради нас.

Джереми

Я заехал на парковку судебного изолятора Уэст-Вэлли и просто сидел в джипе, оставив ключи в замке зажигания. В кафе напротив сквозь зарешеченные окна светились лампочки, они словно тоже были под арестом. Двое человек вышли из изолятора и несколько минут болтали, стоя на тротуаре, прежде чем разойтись. Еще можно было развернуться и уехать. Поехать домой, а Фиерро оставить в тюрьме, чтобы он усвоил урок. Никто не осудил бы меня за это. Но что бы я ни думал сейчас, я знал, что просто тяну время, знал, что все равно заглушу двигатель, зайду внутрь и заполню бланки.

Час спустя Фиерро вышел из изолятора. Под глазами у него залегли тени, он был очень бледен, хотя его взгляд остался таким же пронзительным и ясным, как обычно. Из-за скопления нерассмотренных дел он предстал перед судьей, который определил сумму залога, только накануне, поэтому в Уэст-Вэлли ему пришлось провести четыре ночи. У стойки он расписался на бланке, и ему вручили пакет на молнии, где лежали его ключи и бумажник. Если он и удивился, увидев меня, то никак этого не показал. Даже не остановившись, чтобы пожать мне руку, он прошел мимо и вышел через двойные двери на улицу. Там он встал, видимо пытаясь сориентироваться. Было уже далеко за полдень. Две птички гонялись друг за другом в ветвях эвкалипта. Из ресторана через дорогу доносился запах кофе и мяса.

– Поехали отсюда, – сказал он и немного расслабился, только когда мы сели в джип. – Спасибо, что внес залог.

По радио передавали сводку о дорожном движении, но я убавил громкость, чтобы он мог меня слышать.

– Не за что. Но есть одно условие.

– Какое?

– Ты пройдешь лечение.

Фиерро пристегивал ремень безопасности, но в этот