Другие американцы - Лайла Лалами

– Ничего. – Я взяла у него сумочку и застегнула ее. – Что ты здесь делаешь?

– Зашел поужинать. Хочешь, сядем за столик?

– Я хотела немного выпить, и все. По крайней мере, надеялась. – Я взглянула на бармена, который наливал пиво одному из стариков и по-прежнему не обращал на меня никакого внимания. – Ладно, давай сядем за столик.

Я соскользнула с барного стула и пошла за Джереми к столику у окна. В футболке и шортах он выглядел моложе, чем в рубашке и брюках, в которых приходил к нам домой. Кстати, я вдруг вспомнила, что он на год меня младше – ведь меня оставили в первом классе на второй год. Он подозвал официантку, и она тут же подошла, доставая блокнот из передника. Пышногрудая блондинка в майке и черных джинсах, с севшим голосом курильщицы.

– Что будешь, красавчик? – ласково спросила она.

Джереми протянул руку в мою сторону.

– Мне джин с тоником, пожалуйста, – попросила я.

– Без проблем. Что-то из еды?

– Нет, только коктейль. Спасибо.

– Мне бургер средней прожарки с картошкой фри, – сказал Джереми. – И стакан воды.

– Сейчас будет.

Официантка ушла. Я сняла с плеча сумочку и повесила ее на подлокотник.

– Ты как? Держишься?

Этот вопрос мне уже много раз задавала соседка по комнате и друзья, и я до сих пор не придумала, как на него отвечать. После смерти отца жизнь будто остановилась, и я застряла в одном моменте, в одном месте.

– Никак, – ответила я и пожала плечами.

– Соболезную. Я знаю, как это тяжело.

В его голосе было столько искреннего сочувствия, что у меня вдруг защипало в глазах, и мне показалось, что я вот-вот расплачусь, наконец-то. Но желание плакать неожиданно прошло. Я подперла подбородок ладонью и уставилась в окно. Небо окрасилось в персиковые тона. По шоссе то и дело проносились машины. В среднем ряду остановился грузовик, водитель вышел из него, чтобы доставить заказ. Как странно заказывать что-то в такой поздний час.

– Отец оставил мне все свои деньги, – сказала я, повернувшись к Джереми. – Можешь поверить? Мне, неудачнице!

– Ты не неудачница.

– С чего ты взял?

– Я встречал неудачников. Поверь мне.

В этот момент вернулась официантка.

– Вам джин с тоником. А вам гамбургер, как вы заказывали. Кетчуп и горчица на столе. Что-нибудь еще хотите?

– Больше ничего, спасибо, – ответил Джереми.

– Не хочешь заказать пиво к бургеру? – спросила я.

Он выдавил кетчуп на край тарелки.

– Я не пью.

– Совсем?

– Совсем. – Минуту поколебавшись, он продолжил: – У меня была сильная бессонница, и, чтобы заснуть, я пил пиво, по пять-шесть бутылок. А потом и этого стало недостаточно. Я скатывался в алкоголизм все больше и поэтому решил остановиться.

– А бессонница прошла?

– Не совсем. Она то уходит, то возвращается.

Я размешала лед черной соломинкой и отпила из бокала, внимательно наблюдая за ним. Он сидел выпрямив спину и ел быстро, хотя, судя по всему, никуда не спешил. Было так странно наткнуться на Джереми в «Маклине». Я не вспоминала о нем лет десять, и вот теперь разговариваю с ним второй раз за эту неделю. Мне пришло в голову, что вот к этому и приводит внезапная смерть, она нарушает давно устоявшиеся закономерности, даже такие незначительные, как наше знакомство. Грузовик с доставкой уехал, открыв вид на торговый центр через дорогу. Женщина запирала маникюрный салон, она взялась за ручку двери обеими руками и несколько раз дернула, проверяя, хорошо ли заперта дверь. Потом пошла к машине.

– Там ведь раньше было кафе-мороженое? – спросила я, указывая на салон.

– Его снесли пару лет назад, на его месте построили что-то другое.

– Я часто ходила туда с Соней Мукерджи после уроков испанского.

В старших классах у нас с Соней было мало друзей. Мы были единственными девочками в джаз-банде, и наши фамилии ни один учитель не мог выговорить целиком, все называли только первую букву; праздники, которые мы отмечали, не значились в списке школьных торжеств; в рождественском спектакле мы каждый год играли волхвов, хотя не хотели их играть, говоря, что мы девочки, но нас не слушали, и приходилось покрывать головы длинными белыми шарфами, чтобы спрятать волосы, и надевать халаты, чтобы скрыть выступающие груди и бедра. Нас обеих считали мусульманками, и Соне часто приходилось объяснять: «Нет-нет, я индуистка». А потом в сентябре на второй год нашего обучения в старшей школе два самолета врезались во Всемирный торговый центр, и странным образом стало совершенно не важно, кто мы – мусульманки или индуистки. Нас обеих называли одинаково. Чурки. Талибы. Иногда – чуркообразные талибы. На уроках испанского мы хотя бы были такими же смуглыми, как и остальные дети в классе, такое счастье! Мы каждый день мечтали слиться с толпой, стать незаметными. Час мы спрягали глаголы: yo me voy, me fui, me iba, me iria, me ire[26], а потом шли за мороженым.

– Я помню, – сказал Джереми.

– Ты тоже ходил на уроки испанского?

– Нет, я работал в этом кафе-мороженом два дня в неделю.

– Точно!

Перед глазами вдруг всплыла размытая, но вполне четкая картинка: Джереми Горецки за кассой в белой рубашке поло и красном фартуке ждет, когда мы сделаем заказ. Я почувствовала, как к щекам прилила краска, и поняла, что он это заметил. Я замолчала, вспоминая те давно минувшие дни. Что сейчас с Соней? Она поступила в Нью-Йоркский университет и первые несколько недель присылала мне восторженные письма по электронной почте, но вот уже много лет я ничего о ней не слышала. Надо будет как-нибудь написать ей.

– Помню, один раз вы с Соней так развеселились, что ты сбила подставку для ложек. Такой бардак развели.

– Для протокола, офицер, это был стеллаж для чашек, и нас после этого выгнали из кафе.

– Да, точно.

– А с тобой вот никогда не случалось неприятностей.

– Конечно случались.

– Какие, например?

– Да глупость всякая. Сейчас не могу вспомнить ничего конкретного.

– Потому что ничего и не было, – улыбнулась я. И вдруг поняла, что кокетничаю с ним. Это хоть чуть-чуть отвлекало от невыносимого чувства утраты, от постоянного горя. Лицо Джереми будто бы осталось прежним – голубые глаза, большой нос, – но что-то в нем изменилось. Последние десять лет явно оставили свой след. Линия подбородка стала более жесткой, а в уголках глаз появились первые признаки гусиных лапок.

Я допила джин-тоник и жестом попросила официантку принести мне еще порцию.

– А что здесь написано? – спросил Джереми, разглядывая татуировку у меня на запястье.

– Это латынь. «Глас вопиющего в пустыне».

Он потянулся через стол