Другие американцы - Лайла Лалами

– Собираешься пожить здесь какое-то время? – спросил он.

– Недолго, – ответила я. Мне не хотелось объяснять, что я не могу жить под одной крышей с мамой и что мне нужно время, чтобы решить, что делать дальше.

Через пять минут мы подъехали к лачуге. Мама сидела на крыльце и ждала. «Ну просто отлично! – подумала я. – Лучше и не придумаешь!» Я собрала последние силы, чтобы казаться трезвой и собранной.

– Спасибо, что подвез, – сказала я и вышла из машины, не дожидаясь ответа.

Мама встала, увидев меня, и испуганно прижала руки к груди.

– Что случилось?

– Ничего мам. Батарейка в ключе села, я не смогла открыть дверь.

– Я говорила тебе, что нельзя покупать гибридный автомобиль. Они ненадежные.

– Да, ты была права. – Бессмысленная уступка, чтобы предотвратить ссору.

В доме витал запах мятного чая. На кухонном столе стояла стопка пластиковых контейнеров, в каждом из которых лежало какое-то блюдо: перцы, приготовленные на гриле, курица с морковью, фруктовый салат. Осознание того, что мама заходила в дом, окончательно отрезвило меня.

– Что это? – спросила я, показывая на контейнеры.

– Ты позвонила в Автомобильную ассоциацию?

– Завтра позвоню.

– А что за парень тебя подвез? Лицо знакомое.

– Зачем все это, мам?

– Принесла тебе поесть.

– Не нужно было. – Я бросила сумочку на диван. И тут я заметила цветочную композицию на каминной полке. Несколько лет назад мама увлеклась декоративно-прикладным искусством и постоянно занималась теперь разными творческими проектами. В последнее время она делала композиции из сухих цветов; в этой композиции она использовала розовые и белые розы и расположила их сердечком. Сердечком! На другом конце каминной полки, словно часовые, стояли три черные вазы.

– Мам, не нужно было, правда. Я могу сама о себе позаботиться. К тому же я ненадолго здесь поселилась.

– Но здесь так пусто. Ты не любишь сухие цветы?

– Да нет, они красивые. Очень красивые.

– Тогда почему они тебе не нравятся?

– Просто они не в моем вкусе.

– Твоей сестре понравился букет, который я для нее сделала.

Ну конечно же, ей он понравился.

Мама подошла к каминной полке и переставила вазы и цветочную композицию, потом отошла на шаг, чтобы полюбоваться проделанной работой.

– Так лучше?

Я без сил опустилась на диван.

Джереми

Когда я вез Нору домой, мы почти не разговаривали, но теперь это было другое молчание, напряженное. Все изменилось. Я не торопился развернуться и уехать, а смотрел, как она заходит внутрь. Как же приятно было вспомнить с ней старые времена. Какой она была красивой там, у окна, в «Маклине», в лучах заходящего солнца. С какой теплотой она смотрела на меня до того, как узнала, что я воевал в Ираке, до того, как я заставил ее поехать со мной, до того, как она увидела свою мать на крыльце домика. Все теперь изменилось.

Что-то похожее я чувствовал десять лет назад во время экскурсии в Павильон Дороти Чендлер[27]. Мистер Митчелл организовал поездку джаз-банду в награду за то, что мы хорошо выступили на районном концерте. Я очень обрадовался поездке – в основном тому, что уеду из города и пропущу все остальные занятия. Но поездка была запланирована на следующий день после дня рождения мамы, 13 марта. Хотя прошло уже три года с тех пор, как она умерла, 13 марта по-прежнему оставался мучительным днем. Отец начал пить уже за завтраком. У меня уже были водительские права, но отец отказался пустить меня за руль, когда мы поехали на кладбище, чтобы навестить ее могилу, поэтому я сидел рядом и внимательно следил за дорогой, а Эшли на заднем сиденье ковыряла лак на ногтях. После этого мы поели в закусочной, где готовили тако[28] и которую мама когда-то назвала единственным настоящим мексиканским рестораном в Мохаве. Потом отец отвез нас домой, высадил у двери и сказал, что ему нужно заехать в магазин бытовой техники, купить электрический провод и пару пластин для выключателей.

– Вернусь через час, – сказал он. Но он не вернулся, ни через час, ни через два, ни через пять. Я приготовил ужин, проверил, сделала ли Эшли домашнюю работу, и уложил ее спать в десять. В полночь я позвонил в полицию, потом в больницу, но никто не арестовывал Марка Горецки, и на «скорой» его тоже не привозили. Только в три часа ночи я наконец услышал, как открывается дверь гаража. Я выключил лампу и попытался заснуть, отвернувшись к стене. В то утро в музыкальном классе, пока мистер Митчелл проверял присутствующих и собирал разрешения на экскурсию, я думал только о том, как бы не заснуть и не пропустить школьный автобус.

– Фаннинг, – читал фамилии мистер Митчелл. – Горецки. Геррауи. Хендерсон. Лоренцо.

Я полез в рюкзак, чтобы достать разрешение от родителей с подделанной мною подписью. Я подписывал вместо отца все свои школьные документы, и документы Эшли тоже, но, подойдя к учительскому столу, вдруг вспомнил, что у меня нет 15 долларов, чтобы заплатить за поездку. В то утро за завтраком я был так зол на отца, что не мог даже смотреть на него, не то чтобы попросить о чем-то.

– Мистер Митчелл, – пробормотал я, – простите, я забыл.

Мистер Митчелл заглянул в бумаги и сказал, что попытается сейчас что-нибудь придумать. Я вернулся на свое место, стараясь не выглядеть при этом идиотом и как-то подавить смущение, а Джонатан Аткинс бесконечно и противно пищал сзади: «Мистер Митчелл, простите, я забыл». Мне дико хотелось спать, поэтому я не мог сообразить, как ему ответить. К тому же Аткинс занимался борьбой, и у него были широкие мускулистые плечи, как у фигурки супермена, которую я до сих пор хранил в каком-то ящике в гараже. С ним не стоило затевать драку. Я разглядывал свои кроссовки, когда Нора наклонилась с соседней парты и прошептала:

– Не обращай на него внимания, он идиот.

Я поднял голову, но она уже застегивала молнию на рюкзаке. Пора было ехать.

В Павильоне Дороти Чендлер участники джаз-банда любовались бронзовой скульптурой голубя мира и бегали в танцующем фонтане, а я с тоской размышлял о том, что на обед денег у меня тоже нет. Вдобавок ко всему у меня заурчало в животе. Я ужасно проголодался. Ребята пошли заказывать еду, а я остался у здания, прогуливался вдоль стен, где на гранитных плитах были выгравированы имена жертвователей. В конце дорожки росла гигантская магнолия, а прямо под ней