Другие американцы - Лайла Лалами

– Подожди, Норайни.

А я уже стояла у двери с нотами под мышкой и готова была вот-вот выключить свет.

– Норайни, подожди.

Отец снял пиджак и, сев на скамеечку у пианино, начал чистить ботинки. Натер их до блеска. Он хотел выглядеть идеально на моем выступлении. И еще я вспомнила, что он всегда хотел выглядеть лучшим образом, стоило ему снять рабочую одежду. Будто путешествие в большой мир, в чистый мир, было важным испытанием, которое он мог провалить по неосторожности. В Ботаническом саду он попросил прохожего сфотографировать нас у афиши, где было написано мое имя. Где сейчас эта фотография? В комоде под окном в спальне? Или где-нибудь на столе, которым я пользовалась вместе с Марго? Надо будет поискать, когда вернусь. Музыкальную композицию, над которой я работала, тоже нужно закончить; я хотела доработать ее к осеннему дедлайну стипендиальной программы.

Тут в домике зазвонил телефон, и я вздрогнула от неожиданности. Это был старомодный стационарный телефон, и звонил он громко и надоедливо. Я вылезла из постели и сняла трубку одной рукой, а другой попыталась распутать шнур. В трубке что-то трещало.

– Я могу поговорить с мистером Геррари? – спросил какой-то мужчина. Голос был высокий, почти женский, и говорил он с европейским акцентом, но с каким именно, определить я не смогла.

– Геррауи, – поправила я, и мое сердце будто остановилось.

– Простите, тут неразборчиво написано. Передо мной только копия заказа. Мистер Геррауи дома?

– Его нет. Он скончался.

На другом конце провода воцарилось потрясенное молчание. В этот момент я будто заново пережила шок от известия о смерти папы, вновь увидела его в погребальном саване, снова прикоснулась к нему и ощутила холод его кожи. Горе и гнев переполняли меня.

– Со… соболезную вам, – сказал мужчина. – Я не знал. Он оставил мне этот номер, я по нему и позвонил. До сегодняшнего дня никто по нему не отвечал.

– Он не дал вам домашний номер?

– Нет, только этот. – Человек перевел дыхание и снова заговорил: – С кем мне поговорить по поводу оплаты заказа?

– Какого заказа? Простите, вы кто, я не расслышала?

– В апреле он заказал обручальное кольцо. Это Морис из ювелирного магазина «Морис и Дана».

Я не до конца поняла, действительно ли он произнес словосочетание «обручальное кольцо». Мне показалось, что я ослышалась, что он не мог этого сказать, и это чувство не покидало меня даже после того, как я записала адрес магазина, даже после того, как приехала в Палм-Спрингс и Морис учтиво пригласил меня зайти. Я бесконечно убеждала себя, что это какое-то недоразумение и что отец имел в виду «кольцо на годовщину свадьбы», хотя несколько лет назад у мамы развилась аллергия на моющее средство и она больше не могла носить никаких колец.

– Я приехала по поводу кольца, – выдохнула я, оказавшись в магазине.

Морис задумчиво кивнул, и глаза у него затуманились, будто он собирался предаться горю вместе со мной. Он оказался очень маленького роста – его талия едва доставала до стеклянного прилавка, разделявшего нас, – и на последних двух пальцах каждой руки он носил золотые кольца. Рядом с кассовым аппаратом лежала папка, он достал из нее чек и показал мне. И снова произнес эти слова: «обручальное кольцо».

– Он сам заказал у вас это кольцо?

– Да, – ответил Морис. – Это был очень четкий заказ. Элегантное кольцо, которое не устареет. Ему не понравилось ничего из того, что у нас было, и он сделал индивидуальный заказ. Поэтому это заняло так много времени.

Я попыталась представить отца в этом магазине, как он разглядывает кольца, выставленные в витрине. И ни одно из них не нравится ему, не подойдет для его возлюбленной, его любимой, его будущей невесты. Нет, это просто невозможно. Морис как будто говорил о каком-то другом, чужом человеке. Потому что разве мог папа сделать нечто подобное? Догадывалась ли мама, что он собирается бросить ее? Ничто в последние несколько дней, что мы общались, не указывало на то, что она знала об этом.

– Для кого это кольцо? – спросил я. – Вы знаете имя этой женщины?

– Нет, простите. Он приходил один. В моей практике это первый такой случай. – Морис некоторое время наблюдал за мной, затем нервно откашлялся. – Итак. По поводу оплаты. Ваш отец оплатил половину, вторую половину он должен был заплатить после завершения заказа.

Он поставил передо мной коробочку. Кольцо с бриллиантом. Огранка «Принцесса». На внутренней стороне кольца курсивом были выгравированы три слова, три драгоценных слова.

– Итого три тысячи двести пятьдесят долларов.

– Я не могу за это заплатить. Простите, просто не могу.

– Но я никому больше не смогу продать это кольцо, на нем ведь уже есть надпись. Что мне теперь делать?

– Не знаю.

Я оттолкнула шкатулку с драгоценностями так, что она заскользила по стеклянному прилавку, и вышла из магазина. На парковке я остановилась на мгновенье и подумала, что, может быть, папа позвонил мне в день своей смерти, чтобы рассказать об этом. Хотел ли он рассказать мне о том, что планировал сделать? Сзади послышался звук торопливых шагов.

– Мисс, – окликнул меня Морис, – подождите!

Но я села в машину и уехала. Я ехала обратно в Юкка-Вэлли и думала о холодной войне, которую вели друг с другом родители, и о последовавшем за ней затишье, которое я ошибочно приняла за мир. Пропасть между ними только расширялась. Я вдруг вспомнила, как в октябре прошлого года Сальма пригласила родителей провести выходные на озере Тахо, но в последнюю минуту отец отказался приехать, сославшись на то, что у него много работы. А в День благодарения он пропал куда-то на пару часов, и никто не мог с ним связаться. Если это и были признаки того, что он крутил с кем-то роман, то тогда я не обратила на них никакого внимания.

Кто была эта женщина? Как долго он с ней встречался? Бывала ли она в домике? Он спал с ней на той двуспальной кровати, с которой я встала два часа назад? Все, что я знала о своем отце, вдруг оказалось ложью. Меня переполняли чувства, которые мне было трудно выразить словами. Я лишь отчетливо ощущала тяжесть его тайны; теперь мне предстояло хранить ее. Я не могла рассказать об этом маме, потому что это сделало бы ее еще несчастней, а довериться сестре не могла, потому что та все рассказывала