Другие американцы - Лайла Лалами

Дрисс прошел мимо меня на балкон, он сидел там, курил и думал до тех пор, пока муэдзин не призвал всех к вечерней молитве, пока не зажглись уличные фонари и пока соседи не начали звать детей домой.

Я хотела только сохранить семью, и больше ничего. И мне это удавалось в течение нескольких лет после того, как мы приехали в эту страну. Мы с Дриссом работали в пончиковой и проводили вместе по восемнадцать часов в день. В результате мы очень сблизились, случалось, что читали мысли друг друга и заканчивали друг за друга фразы. По вечерам мы рассказывали Сальме сказки, пока она не засыпала, а потом заучивали фразы из учебника по английскому языку, звонили моему брату, писали письма моим сестрам, сплетничали о клиентах. Но когда я забеременела Норой, мне поставили диагноз преэклампсия. Это произошло, вероятно, из-за того, что у меня повышенное давление, Дрисс считал, что это из-за того, что я ем слишком много соли, но дело не в соли, дело в генетике, моя мать страдала тем же. Врач прописал мне постельный режим до конца беременности. Представляете, никакой работы по дому или прогулок, нельзя было даже отводить Сальму в школу. Одним словом, никакой физической активности.

До сих пор помню, какими долгими и одинокими показались мне эти шесть месяцев, целыми днями я не выходила из своей комнаты и чувствовала себя словно в тюремной камере, ведь я активный человек, люблю заниматься чем-то интересным, а не лежать в постели, вязать или спать. Я даже не могла смотреть свои любимые дневные ток-шоу, потому что у меня периодически случались какие-то странные вспышки перед глазами и от телевизора их становилось больше. Каждый вечер я ждала возвращения мужа.

– Дрисс, – просила я, – расскажи, как прошел день?

Но после долгого рабочего дня, после готовки и уборки, которыми ему теперь приходилось заниматься после работы, у него совершенно не оставалось сил. Вечер за вечером он плюхался в кресло, закрывал глаза и отвечал: «Я слишком устал, чтобы разговаривать».

После родов я надеялась, что все станет как прежде, но Нора постоянно плакала, и плакала она не от того, от чего обычно плачут младенцы: не потому, что у нее болел животик, или она была голодна, или подгузник пора было поменять. Она лежала в кроватке, спала или играла и вдруг, ни с того ни с сего, начинала вопить. Никогда не могла понять, что с ней такое. В конце концов я бросила работу в магазине. Я не жалею, что стала домохозяйкой, ни в коем случае, дочери – свет моей жизни, просто я надеялась, что после всех этих жертв мы станем крепкой семьей, но оказалось, что мои дочери живут в совершенно разных мирах.

Возможно, всему виной разница в возрасте. К тому времени, как Нора доросла до кукол и игрушечных грузовичков, Сальма уже переключилась на настольные игры и «Монополию». А может, у них были слишком разные характеры. Нора любила слушать музыку в одиночестве в своей комнате, а Сальма не могла обойтись без подруг из волейбольной команды. Они даже внешне совсем разные, не скажешь, что сестры. У Сальмы светлая кожа, как у ее отца, а у Норы – темная, как у меня. Шли годы, а я чувствовала себя все более одинокой: муж постоянно на работе, одна дочь занимается медициной, другая – музыкой. Наша семья превратилась в чайный сервиз из комиссионного магазина, в котором всегда чего-то не хватает.

После смерти Дрисса Нора вернулась домой, что стало для меня большим утешением, ведь мне было бы тяжело оставаться одной в доме, к тому же я попросила ее разобраться с мелкими делами: отправить плату в морг, забрать из химчистки костюм отца, который он отнес туда за неделю до несчастного случая, пригнать домой его машину с той улицы, где она осталась. В перерывах между этими мелкими поручениями она заходила в отцовскую спальню, прикасалась пальцами к его щетке для волос, доставала из шкафа его пиджаки и вдыхала их запах, куталась в них. Я застала ее за этим накануне школьного спектакля: она сидела на кровати в отцовском пиджаке и смотрела на свои ноги. «Нора», – окликнула я ее, но она меня не услышала, мне пришлось дотронуться до ее плеча, чтобы она обратила на меня внимание, заметила, что я стою рядом.

Она выглядела потерянной. В каком-то смысле такой она и была. Она постоянно витала в облаках, и, думаю, именно поэтому отец оставил ей немного денег, чтобы она могла начать все сначала, может быть, выбрать карьеру получше, но эти деньги очень расстроили ее сестру, и потому они устроили такую свару в школьной столовой. В тот вечер я не могла сосредоточиться на спектакле: мне больно было слышать, как ссорятся мои дочери, будто они чужие друг другу, не сестры вовсе, и поэтому я позволила туману вновь поглотить меня, унести в счастливое прошлое, в то время, когда мы с Дриссом были молоды, когда мы все еще были вместе, были семьей.

Эфраин

Елена играла в школьном спектакле добрую фею и была в восторге, что наденет парик со светлыми волосами. Это было заметно, потому что она все не могла налюбоваться на себя в зеркале над комодом, кокетливо наклоняла головку и улыбалась своему отражению. Ей было всего восемь, а она уже подражала женщинам, которых видела по телевизору. Как только Марисела приколола парик к ее волосам, она качнулась вперед на стуле, чтобы дотянуться до пластиковых клипс, которые лежали на комоде между одеколоном и моей обезболивающей мазью.

– Зачем тебе парик? – спросил я, не вставая с кровати. У Елены были черные, блестящие и очень длинные волосы, они доходили ей до середины спины. На мой взгляд, они идеально подходили для такой роли. – Разве у доброй феи не могут быть черные волосы?

– У фей светлые волосы, папа! – ответила Елена.

– Это правда? – спросил я у Мариселы. Я видел как-то «Спящую красавицу» по телевизору, но мало что запомнил из этой истории, кроме того, что принцесса проспала сто лет. Мне лично в последнее время сна очень не хватало, поэтому я почти завидовал этой принцессе.

– Феи обычно в шляпах, но у учительницы, видимо, не нашлось шляп, поэтому она придумала парики. – Марисела накрыла плечи Елены прозрачной розовой накидкой и повернулась ко мне. – Ты готов?

– Да.

Я взял Дэниела за руку и вышел из