Другие американцы - Лайла Лалами

– Беременна? Почему ты так говоришь? Чем ты занималась в школе?

– Ничем, я просто пытаюсь объяснить, что это всего лишь диплом о высшем образовании, а не пожизненное заключение.

– Ты снова витаешь в облаках!

А Сальма тем временем обручилась с Тареком Дарвишем, сокурсником-стоматологом, чьи родители эмигрировали из Сирии в 1970-х годах. Вместе с Тареком они планировали открыть совместную стоматологическую практику, а мама и в тот день, и в каждый день после того дня бесконечно повторяла, что именно такого поведения следует ожидать от ребенка, ради которого родители пожертвовали всем. Я позвонила сестре и попросила ее вразумить маму, но та лишь расхохоталась в ответ.

– Постой. Ты что, серьезно, Нора? – спросила она. – Музыка?

Только папа не насмехался надо мной. Он слушал мою музыку и время от времени, несмотря на возражения матери, присылал мне чеки на небольшие суммы. И теперь он отложил для меня немного денег, из-за чего сестру буквально обсыпало от зависти. Она не могла даже взглянуть на меня, когда мы стояли посреди оживленной шумной толпы. В тот момент я подумала, что лучше вернуться в Окленд, хватит с меня. Меня ждет незаконченная композиция, мои друзья, моя настоящая жизнь. Тут я увидела, что близнецы бегут к нам через школьный двор.

– Тетя Нора, тебе понравилось? – спросила Аида.

– Очень, – улыбнулась я. – Я никогда еще не видела такого прекрасного королевского стражника. Дай пять.

– А из меня получился хороший стражник? – спросил Заид.

– Никто не умеет притворяться спящим лучше тебя. Дай пять.

Дети стояли между своей мамой и бабушкой, их лица светились радостью, никто, кроме них, не улыбался мне так с тех пор, как я приехала домой. Я предложила сфотографироваться. Взглянув на детей сквозь видоискатель фотоаппарата, я вдруг заметила, что волосы Аиды потемнели, их оттенок стал похож на мой. Я хотела сказать об этом, но Сальма взяла детей за руки и объявила, что им пора.

– Доброй ночи, – сухо бросила она и повела детей к машине.

На обратном пути я слушала, как мама в десятый раз за день повторяет, что ничего не знала о том, что отец застраховал свою жизнь.

– Даже не знаю, когда он купил страховку, – говорила она. – Наверное, заплатил со счета компании.

– Ты тоже винишь меня в этом, мам?

– Я не виню тебя. Я волнуюсь за тебя. За твое будущее.

Мама произнесла это с таким смирением, будто это была ее тяжелая доля – заботиться обо мне. Так происходило каждый раз, когда я возвращалась домой. Мы проводили вместе несколько тихих часов, а потом она начинала говорить и перебирала все варианты на тему того, как я ее разочаровала. Почему ты не найдешь работу получше? Может, тебе поступить в юридический колледж? Почему ты не возвращаешься домой, ты ведь все равно не поступаешь в юридический колледж и не можешь найти хорошую работу? Я говорила тебе, что дочь миссис Хаммади выходит замуж? Ты это наденешь на ужин? Белый тебе не идет, ты в нем слишком смуглая. Ты смотрела видео, которое выложил Тарек? Его выступление перед Американской ассоциацией пародонтологов посмотрели 313 человек, представляешь? И самый главный вопрос, который с годами звучал все чаще: когда ты выйдешь замуж?

Мама не успокаивалась, пока не добивалась безоговорочной капитуляции. Поэтому я составила собственный набор каверзных вопросов. Почему ты бросила институт, когда вышла замуж? Почему вы привезли нас сюда, в центр пустыни? Почему ты голосовала за Джорджа У. Буша? Почему ты называешь трехнедельный эмбрион малышом? Наверняка ты понимаешь разницу, ты же хотела стать врачом. Да, ты уже три раза говорила мне о дочери миссис Хаммади. У нее будет три свадьбы? А мой фортепианный концерт в Ботаническом саду Сан-Франциско ты смотрела? Он тоже выложен в Интернет. И сколько раз мне повторять тебе одно и то же: я не хочу замуж!

Эти битвы никогда не заканчивались ничьей победой. Лучшее, на что я могла надеяться, это возвращение к статус-кво, к прежнему положению дел, что обычно и случалось перед тем, как я снова уезжала. Теперь завещание отца открыло новый фронт в этом конфликте с матерью, и на этот раз Сальма тоже участвовала в военных действиях. Но у меня не было сил сражаться. Я решила, что не вынесу дома больше ни одного дня. В тот вечер, перед тем как лечь спать, я заправила машину, собрала сумку и убрала ноутбук в чехол. Я решила, что с наступлением утра сразу же уеду в Окленд.

И все же, когда пришло время ехать, я никак не могла смириться с мыслью, что просто вернусь в свою квартиру. Если я как ни в чем не бывало вернусь к прежней жизни, это будет значить, что смерть отца осталась позади, что меня это больше не волнует, но это неправда. И тогда я решила попросить у мамы ключ от дома в Джошуа-Три. Домом это жилище, конечно, назвать было сложно. Обычная лачуга с большими окнами и покатой крышей, построенная поселенцами еще в 1940-х годах. Однажды, возвращаясь из национального парка, отец увидел табличку «Продается» на обочине дороги и позвонил по написанному в объявлении телефону, даже не посоветовавшись с матерью. Он считал, что за 25 000 долларов сделал фантастическую инвестицию, а мать обозвала домик рухлядью и сказала, что папа выбросил деньги на ветер. Папа ответил, что отремонтирует домик и сдаст, а мама возразила, что ни один турист не захочет там жить. Они ссорились каждый раз, когда разговаривали, и домик дал им новую тему для споров. Мама неохотно отдала мне ключ и попыталась отговорить меня переезжать в лачугу. Домик слишком маленький. Испарительный охладитель воздуха работает плохо, так что, скорее всего, днем там жарко. А ночью наверняка холодно. И еще туда иногда забредают койоты.

Мне было все равно. Я сказала маме, что это всего на несколько дней. Всю дорогу до домика я думала о папе. Каждый день он ездил по этому отрезку 62-го шоссе. Здесь была заправка, где он заправлял машину, букинистический магазин, где он покупал книги в мягкой обложке, винный магазин, в котором он брал пиво. Жизнь уже продолжалась без него.

Я доехала до домика и обнаружила, что входная дверь не отпирается. Ключ застрял в замке. Я с трудом вытащила его и вернулась к машине. И тут я вспомнила один папин трюк, который он мне показывал, и полезла в бардачок за карандашом. Я водила грифелем по зубцам ключа, пока они не потемнели от графита. Потом попробовала снова открыть