Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 - Шахназ Сайн

Я пожал плечами, улыбнулся.

– Не надо меня жалеть. Наоборот, мне повезло. Я могу использовать этот опыт.

Нина отодвинулась, недоуменно нахмурилась.

– Ни один ребенок не должен слышать такое от родной матери. Не делай вид, будто это нормально.

– Со мной все отлично. Лучше Патрика пожалей. – Я не мог на нее смотреть. Знал, что стоит взглянуть ей в глаза, и я не удержусь, вывалю все, что знаю, и ничего хорошего из этого не выйдет, потому что мне этого хотелось. Ревность, горечь, моя плебейская злость. Все это следовало удержать внутри до премьеры. – Ему, бедолаге, только и перепало, что приставания в школьные годы.

Она задумчиво поглядела на меня – не среагировала, не бросилась на защиту. Я уже догадался, что все началось на той субботней вечеринке, после которой вся двадцать восьмая группа прятала от меня глаза. Все знали. Но дело оказалось хуже, чем я думал. Она ходила с ним в кино. Не просто переспала по пьяни, как я надеялся, не просто уступила Патрику, который воспользовался ее состоянием. У них было настоящее свидание.

– Это не твоя вина, Адам. То, что тебе сказала мама. Ты ведь это понимаешь?

– Не особо.

– Так вот, ты не виноват.

Она шевельнула пальцами, словно хотела взять меня за руку, но вместо этого сложила руки на коленях.

– У нее вообще был рак?

– Ожирение печени. Я всегда думал, это отец его так называет, чтобы мне было понятнее, но фактически это оно и есть. Ожирение переросло в цирроз. И она умерла.

– Ты так холодно об этом говоришь.

– Не самая теплая тема для разговора.

– Я понимаю, почему ты скрыл от меня правду.

– Накрываю на стол! – крикнула Лив с кухни.

– Пива или вина? – спросил Томми.

– Вина, – крикнула Нина в ответ. – И Адаму побольше положите. Говорит, умирает от голода.

На ее губах играла легкая улыбка. Ванесса была права. Нина тянула меня за собой в болото обыденности. Позволяла верить, что мы с ней одни на целом свете, чтобы держать при себе, как спасательный круг. И даже теперь, когда нашла кого-то получше, настоящего мужчину, не может удержаться от попыток меня контролировать, откармливает, как людоедка из сказок, чтобы сорвать мою подготовку к «Гамлету».

– Я начал качаться, – сказал я, сверкнув глазами. – Заметно?

– Да ты ходячий скелет.

– Ты, наверное, беспокоишься.

– Ты выглядишь больным, все беспокоятся.

– Насколько сильно? Достаточно, чтобы пойти к учителям?

Я посмотрел ей в глаза. Она не дрогнула.

– Довольно сильно.

Значит, все-таки она. Это Нина говорила с Агги. Она на их стороне.

– Котлеты по-киевски, – объявила Лив, выглянув из кухни. – У меня всегда запас в морозилке. Моя палочка-выручалочка.

В ночи я, оступаясь на лестнице, спустился с чердака. Подумывал уйти до ужина, но не хотел огорчать родителей Нины, а их заразительная приветливость превратила прием пищи в факсимильную копию тех беззаботных вечеров, которые мы когда-то проводили вместе. Но выносить их гостеприимство, их веселье, то, как Нина играла роль радушной хозяйки, словно вовсе не связалась с человеком, который стал моим заклятым врагом, было все равно что совать обмороженную руку в теплую воду. Я выпил слишком много вина и поднялся из-за стола, когда Лив уже ушла спать, а Томми глазами показывал Нине, чтобы та проводила меня наверх.

Она отвела меня в старую комнату в мансарде, положила на край кровати полотенце и уже собиралась уйти, когда я взял ее за руку – то ли для проверки, то ли потому что хотел.

– Адам, не надо.

– Почему нет? – промямлил я обвиняющим тоном и приготовился услышать признание.

– Потому что ты разбил мне сердце, – сказала она, глядя мне в глаза.

Меня словно пырнули в живот осколком стекла. Нина потерла шею, задышала часто, стараясь не заплакать. Ее голова затряслась, она хотела, чтобы я сделал что-нибудь и одновременно – чтобы я ушел, не видел ее такой.

– Я люблю тебя, Нина. Я знаю, что ты теперь с Патриком, но я всегда тебя любил. – Вот что мне следовало сказать. Будь это кино, вид сломленной Нины, отчаянно желающей, чтобы я боролся за нее, непременно растопил бы лед в моих жилах. И все закончилось бы иначе. Но когда она повернулась к двери, вместо слов я издал какой-то невнятный звук и позволил ей уйти.

Я лег и тут же вырубился, но проснулся среди ночи с пересохшим горлом и заложенным носом, в который будто натолкали толченого чеснока. Мне приснилось, как Патрик трахает Нину; я нашарил старый блокнот и карандаш, чтобы все записать. Нефтяная вышка его тела, Нина обвивает руками его мускулистую спину, глаза закрыты, лицо искажено – чем, чем искажено, болью? Экстазом? Все это как нельзя лучше годилось для «Гамлета», но, записывая эти слова, я боролся с желанием воткнуть карандаш себе в глаз. Я пошел в ванную, несколько раз сплюнул в раковину, ожидая, что меня вырвет. Не знаю, кого я ненавидел больше – его, ее или себя; как бы там ни было, через пару минут я стоял перед дверью ее комнаты.

Перешагнув через скрипучую половицу, я вошел внутрь. Нина спала в обнимку с подушкой.

Я подошел к туалетному столику и начал рассматривать фотографии и открытки, заткнутые за раму зеркала. Среди них были наши с ней снимки. Фотографии группы. Несколько кадров со времен молодежного театра. Кое-что появилось уже после моего ухода. Тетрадный листок с цитатой из «Чайки», выведенной большими буквами аккуратным Нининым почерком: «Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно». Я посмотрел на нее, во сне напоминающую ангела, на свободную половину кровати. Я мог бы лечь рядом, закрыть своим телом от мира, как раньше. В этой цитате были все ее чувства, она все еще оставалась «плевелами», но теперь в одиночестве. Поступив в Консерваторию, Нина была всеобщей любимицей – увлеченной театром, страстной, жизнелюбивой. Хватило нескольких недель учебы, чтобы она начала верить, что этого мало, что она недостаточно хороша.

Я на цыпочках подошел к кровати и увидел, что ее веки подрагивают во сне. Она сжимала подушку; ей снилось, как он занимается с ней любовью, а не как я лежу рядом в одежде и глажу ее пальцы, словно гребаный евнух.

Я опустился на колени и ощутил на лице ее дыхание. Вино и апельсины. Вытащил у нее из рук подушку, выпрямился и, взявшись за края, туго натянул ткань. Какое-то время я смотрел, как колышется от ее дыхания упавшая на лицо прядка. Бросил подушку на пол,