Искатель, 2005 №1 - Николай Анатольевич Буянов

А Кейсер согласился издать мой альбом, ему нужны были картины. Дилемма, верно? Я нашел решение. Пошел к Альберту и предложил работу. Он согласился, почему нет? Сделать копии — деньги, что он с меня тогда слупил, были чуть ли не больше, чем то, что я мог заработать на авторских с альбома! Но я пошел на это. Альберт работал в моей мастерской, ему понадобилось два месяца, замечательные оказались копии, одна к одной, я же говорю — у Койпера был фотографический глаз, а оттенков цвета он различал столько, сколько ни одному японцу не снилось. Я ему заплатил — и за молчание тоже. Знаете, он ведь мог меня шантажировать — потом, я имею в виду… Но это было не в его принципах.

— Иными словами, — художник мог говорить бесконечно, и Манн прервал его на полуслове, — вы передали в типографию не оригиналы, как было обусловлено, а копии шести картин, сделанные Койпером.

— Да!

— Кейсер был в курсе дела?

— Конечно. Он знал. Для него это не имело большого значения — копии были хороши, а при подготовке к печати все равно многое теряется, как ни старайся…

— И в пожаре сгорели копии, — сказал Манн. — По сути, вы надули страховую компанию на… Сколько вы получили?

— Сто восемьдесят тысяч гульденов. По тридцать тысяч за каждую картину.

— Хотя цена каждой копии была…

— Сто гульденов в базарный день.

— И Кейсер? Он тоже?

— Да, достаточно, чтобы восстановить типографию.

— Это был… м-м…

— Да вы что! Поджог? Чушь, глупость, бред! Неисправность электропроводки — работала комиссия, в полиции есть протоколы, произошла идиотская случайность: что-то искрило, а там краски, бумага… Вспыхнуло, как свечка. Дотла. От картин даже рамы не остались целыми.

— Понятно, — протянул Манн. — Случайность. Хорошо. Но страховку вы получили как за оригиналы.

— Точно. Я бы заплатил Альберту за молчание. То есть я думал, что он захочет, чтобы я… Он не знал, что сгорела его работа, а не моя. Но мог догадываться…

— И попытаться вас шантажировать.

— Да. Я был готов, но… Альберт ни разу за эти годы даже намеком…

— О существовании копий не знал никто?

— Кроме Альберта, Питера и меня. Никто. Ни одна живая душа.

— Значит… — протянул детектив, глядя на трещину в потолке; ему хотелось смотреть в глаза художника, увидеть его реакцию на то, что он сейчас собирался сказать, но Манн намеренно не делал этого, и не потому, что не стремился смутить собеседника, до смущения Ритвелда ему не было никакого дела, он испытывал себя, а не живописца — сможет ли он, специально тренировавший свой слух и нервную систему, услышать, ощутить, распознать шестым чувством истинные мысли человека, стремившегося скрыть то, что происходило в его черепной коробке.

— Значит, — кашлянув, повторил Манн, — подлинники картин сохранились, и, когда вы позавчера устроили вернисаж в галерее «Берке», они и были показаны публике?

Никакого движения. Художник даже не моргал, Манн был почему-то уверен в том, что, моргни Ритвелд, и это неслышное и мгновенное движение было бы его насторожившимися чувствами уловлено и проанализировано на подсознательном уровне, чтобы сообщить мозгу впечатление, готовое для выводов.

— Это были те самые картины, которые якобы сгорели в типографии семь лет назад, — уверенно продолжал детектив. — Но публике вы представили дело иначе — будто вы восстановили сгоревшие полотна по памяти, по настроению, по ощущениям, которые у вас сейчас, конечно, немного отличаются от тех, прошлых. Я не очень внимательно читаю страницы газет, посвященные искусству, но помню, что в «Таг» писали: Ритвелд не сумел повторить свое замечательное творение семилетней давности, в новых картинах нет того тепла, того света, той одухотворенности, они мастеровиты, они даже лучше написаны в смысле использования художественной техники нового времени, но те картины несли на себе печать гения, а новые — всего лишь тень таланта…

Ритвелд громко хлопнул ладонями по коленям, и Манн перевел взгляд на художника — тот был потрясен, щеки его стали румяными, как печеное яблоко, из полуоткрытого рта показался кончик языка, да, пожалуй, детективу удалось достичь нужного впечатления.

— Вы сказали, что не интересуетесь… — проговорил Ритвелд, глубоко вздохнув. — Но вы… повторили слово в слово то, что писал в «Таг» Вернер Терсон.

— Память у меня профессиональная, — пробормотал Манн. — Достаточно, знаете ли, один раз пробежать глазами…

— Да, — уважительно произнес художник, — я слышал, что евреи никогда ничего не забывают. Теперь убедился.

— Евреи? — настала очередь удивиться детективу. — Вы думаете, я еврей?

— Но… Ваша фамилия… Тильман…

Манн расхохотался так, что где-то за его спиной, должно быть, в стеклянном шкафу с посудой, что-то тихонько звякнуло.

— Дорогой Христиан, — сказал детектив, отсмеявшись. — Вы позволите мне вас так называть? Дорогой Христиан, все художники обладают замечательным зрением, но плохо воспринимают информацию на слух, верно?

— Я… что-нибудь не так…

— Вам назвали мое имя по телефону?

— Ян ван Веер, да. Вы его знаете.

— Безусловно. Мое имя Тиль. Фамилия — Манн. Тиль Манн. А вам послышалось…

— О Господи, — простонал Ритвелд. — Извините… Простите, я не хотел…

— Не хотели — что?

— Обидеть вас.

— Почему вы могли меня обидеть, назвав евреем?

— Ну, я не знаю, люди по-разному относятся…

— Дорогой Христиан, — сухо сказал Манн, выпрямившись в кресле, насколько это было возможно, сидя на мягком, проваливавшемся сиденье, — давайте вернемся к делу.

— Да-да… — поспешил согласиться художник.

— Итак, я изложу последовательность событий, имеющих, возможно, отношение к смерти Койпера. Семь лет назад он по вашему заказу написал копии картин. Копии были доставлены в типографию Кейсера для того, чтобы сделать с них клише для печати. В ту же ночь типография сгорела дотла — картины тоже. Никто не знал, что сгорели копии. Вы и Кейсер получили страховку и семь лет ни словом не обмолвились о том, что картины целы. Вы хранили их все это время… где, кстати?

— А? Да, хранил. В мастерской. В подсобке. Иногда я смотрел на них и мечтал…

— Мечтали все-таки выставить эти шедевры — вы ведь и сами полагали, что картины прекрасны. И придумали, как вам показалось, гениальный ход: сообщили прессе, что восстановили картины по памяти. Хорошо потрудились. Все получилось один к одному. Замечательно. Вы устроили вернисаж, и критика единодушно решила, что «новые» картины гроша ломаного не стоят.

— Ну, это слишком! — запротестовал Ритвелд. Он даже встал со скамеечки и принялся ходить по комнате, исчезнув из поля зрения детектива. — Это вы совсем…

— Хорошо, — не стал спорить Манн. — Но пролежавшие семь лет картины почему-то показались вовсе не такими замечательными, оценки изменились, цена упала. Из чего следует, что оценки произведений искусства — чистая вкусовщина