Искатель, 2005 №1 - Николай Анатольевич Буянов

— Вы так считаете? — сказал голос Ритвелда откуда-то со стороны окна.

— А вы — нет? Вы считаете, что картины, пролежав семь лет, потеряли художественную ценность?

— Они стали лучше! Они… В них появилось что-то, чего раньше не было! Я-то это вижу!

— Изменились вы, а не картины, — вздохнул Манн. — Впрочем, не будем спорить. Дальше. На следующий день после вернисажа Койпера находят мертвым. Врачи говорят — сердечный приступ. Вы утверждаете, что произошло убийство.

— Да, и хочу, чтобы вы это распутали, — твердо сказал художник.

Манн уперся обеими руками в подлокотники и попытался рывком подняться из кресла, которое вело себя подобно хищному южноамериканскому дереву-людоеду, заглатывающему свою жертву. Рывком не получилось, и детектив сполз к краю сиденья, оттолкнулся от спинки и бросил тело вперед — в следующую секунду он понял, что стоит на коленях перед камином и руками упирается в полешницу дров. Нелепая поза, и пальцы наверняка в пыли…

— Что с вами? — воскликнул Ритвелд, но не сделал и шага, чтобы помочь Манну подняться: наверняка он не в первый и даже не в десятый раз устраивал этот фокус со своими гостями и наблюдал, как человек корчится, оказавшись в нелепой и, возможно, непристойной позе. Милый фокус. О характере хозяина он говорил больше, чем его картины.

Манн поднялся, обтер пальцы лежавшей на каминной полке салфеткой, подошел к Ритвелду, стоявшему у окна, и только теперь, впервые за время разговора, посмотрел художнику в глаза.

— Вы действительно хотите знать правду? — требовательно спросил он. — Какой бы она ни была?

— Конечно, — спокойно сказал Ритвелд, выдержав взгляд без малейшего напряжения. — Для того я вас и нанял.

— Вы меня еще не наняли, — отрезал Манн. — Мы не договорились о гонораре.

— Сколько? — спросил художник, не отводя взгляда.

— Одна, — сказал детектив.

— Что «одна»? — не понял Ритвелд. — Тысяча? Гульденов? Долларов?

— Одна картина, — пояснил Манн. — Всего их шесть, верно? Вы их продадите. Пусть даже за них и дадут цену, меньшую, чем дали бы семь лет назад.

— Да, — кивнул художник. — Я понял. Странные расценки, но ваше дело. Согласен. А если я не стану продавать картины?

— Станете, — уверенно сказал Манн. — После смерти Койпера — обязательно. Только не продешевите — я хочу получить настоящую цену.

— Это может продлиться довольно долго, — предупредил Ритвелд. — Не так просто продать шесть картин, тем более что критики…

Манн отмел жестом возможные препятствия.

— Неизвестно, — сказал он, — кто добежит до финиша первым — вы, продавая картины, или я, расследуя смерть Койпера. Если вы согласны, то я хотел бы взглянуть на них. Они у вас в мастерской?

— Да, — сказал Ритвелд. — Не знаю, что это вам даст. Альберт жил на другом конце города…

— На Керкстраат, — кивнул детектив. — Дом шестнадцать. Туда я поеду потом. Сначала — картины.

Похоже, Ритвелд или не умел считать деньги, или полагал, что деньги — тлен и обращаться с ними следует, как с плохо нарисованной картинкой. Манн размышлял об этом, не сумев пока выбрать правильную, на его взгляд, версию. Ритвелд уже который год входил в обойму лучших живописцев Голландии — в первой десятке он был наверняка, а может, даже и в первой пятерке. Ван Барстен, конечно, дал бы Ритвелду десять очков вперед, а еще Манн мог назвать Хер-вудса, хотя не понимал и не принимал его творчества, если можно назвать творчеством игру с кубическими предметами разных размеров и раскраски. Как бы то ни было, детектив знал точно: картины Ритвелда хорошо шли на аукционах, а в прошлом году «Мальчик на берегу канала» был продан на Сотби за цену, о которой грезил бы наяву любой современный автор. Манн не помнил точно, но конечная сумма составляла то ли сорок, то ли сорок пять тысяч долларов, и ушел «Мальчик» в чью-то частную коллекцию.

Ритвелд был — должен был быть! — богатым человеком. Значит, по представлениям Манна, жить обязан был в собственном доме в новом районе Вижзелстраат, где строили себе коттеджи богатые люди. И мастерскую Ритвелд должен был держать не на шумной и сырой Принценграахт, а в самом центре, в районе Дамрак, есть там — если смотреть снизу — замечательные мансарды, специально приспособленные для создания живописных произведений, каждая из них наверняка сдавалась внаем за деньги, которые Манн видел реже, чем солнечное затмение.

Между тем, обитал Ритвелд в квартирке, за которую платил, скорее всего, не больше сотни гульденов в неделю, а мастерская, куда они поднялись по крутой винтовой лестнице, выходила окнами на узкую улицу, где каре домов загораживало солнце почти все время, а в зимние месяцы так вообще всегда. На что же тратил деньги художник, если не был патологическим жмотом, до которого Гобсеку расти и расти?

— Здесь довольно темно, — сказал Ритвелд, срывая и бросая на пол тряпки, которыми были занавешены стоявшие вдоль стен картины самых разных размеров — от кабинетной миниатюры в широкой раме до двухметрового полотна, изображавшего то ли Страшный суд, то. ли пьяную уличную потасовку. — Вам наверняка показалось, что это плохое место для живописи. Я прав?

Манн промямлил что-то неопределенное, разглядывая картину, висевшую у дальней от окон стены. Это было полотно размером метр на полтора. Пустыня, похожая на Сахару, а может, на Аравийскую, — почему-то Манну показалось, что это Африка или Ближний Восток, но никак не Дальний, — Гоби, например. От песка исходил ощутимый жар, а с яркого синего с множеством оттенков неба лился свет невидимого солнца, оно сияло откуда-то из-за спины, и на песок ложилась четкая тень человеческой фигуры. Тень была странной и в то же время обычной, и, лишь приглядевшись, Манн понял, что неопределимая с первого взгляда странность заключалась в том, что у человека, глядевшего на пустыню и оставившего на песке свою тень, были небольшие рожки, а может, это и не рожки были на самом деле, а просто волосы легли таким образом, чтобы создалось определенное впечатление.

— Я прав? — переспросил Ритвелд, стоя за спиной Манна.

— Да, — сказал детектив. — Мало света. Я вот не разгляжу — это черт или вы сами?

— Лично я, — заявил художник, — ни в каких чертей не верю, в Бога, кстати, тоже, но каждый решает это для себя, каждый видит то, что находится в его душе, внутри — понимаете? — и если вы увидели на картине черта, то это говорит о вашей определенной предрасположенности к…

— Глупости, — решительно сказал Манн. — Я тоже не верю в чертей, просто…

— Верите, — твердо сказал Ритвелд. — Внутренняя вера. Вы даже не осознаете. Замечательно. Это лишний раз доказывает, что вы именно