Отпечаток на бархате - Карен Одден

с Дэйвидом, тот сказал, будто никогда лично не знал мистера О’Салливана. И все же, возможно, он стремился защитить Аделию от жестокого супруга. Стало быть, она ему доверилась?

Не исключено, что Дэйвид не просто использовал миссис О’Салливан в своих преступных замыслах — он ее любил.

Или я принимаю желаемое за действительное? Имею ли я моральное право судить о людях дурно?

— Я намерен сегодня допросить всех участников дела, — заявил Корраван. — Полагаю, мне лучше это сделать без вас.

— Да-да, разумеется, — ответил я. — Сможете дать мне ключ от ювелирной лавки? Вы ведь все равно будете заняты.

— У вас есть на то особые причины? — поднял бровь Корраван.

Меня снова бросило в краску.

— Просто задумался — действительно ли между миссис О’Салливан и Дэйвидом было искреннее чувство? Ежели так, вероятно, в лавке найдется какое-нибудь письмо, или, к примеру, дневник.

Корраван молча вручил мне ключ. Я поймал кэб и, когда колокола на церкви Святой Этельдреды пробили десять, очередной раз вошел в ювелирную лавку.

Оказавшись наверху, просмотрел письма на столе миссис О’Салливан. Ни одно из них не было написано Дэйвидом или Элизабет, и тем не менее я прочел все, что нашлось. Увы, никаких зацепок.

Ощупал одежду миссис О’Салливан, висящую в гардеробной, пошарил под кроватью, приподнял ковер и наконец присел около туалетного столика. Дернул ящик на себя, однако его заело. Подцепил снизу ножом, и он со скрипом выдвинулся. Я быстро понял, отчего не открывался ящик: внутрь была на силу задвинута шкатулка для драгоценностей размерами примерно три на три дюйма.

Атертон держал в лавке ящички голубого цвета с серебряной инкрустацией в виде буквы «А» на крышке, этот же был бледно-зеленым, без инициалов. Я открыл его — внутри оказалось пусто.

У меня в голове всплыл давний совет Корравана: обращайте внимание на то, чего недостает.

Я прищурился, разглядывая зеленый бархат. Повернул ящичек к свету и увидел на нем четкий отпечаток. Не круглый, как от карманных часов, но овальный. Еще у задней стенки была складка — явно место для цепочки. Вероятно, когда-то в ящичке хранили медальон. Вряд ли О’Салливан подарил бы супруге медальон, купленный в другой ювелирной лавке. Может, Дэйвид, пытаясь соблазнить чужую жену? Хотя кто сказал, что между ними не вспыхнула настоящая любовь?

Я медленно убрал ящичек в карман, вспомнив первый визит к супруге погибшего ювелира: у нее на шее висела цепочка — я рассмотрел ее под больничной рубашкой.

***

Наведавшись в больницу, я обнаружил миссис О’Салливан полностью одетой и готовой к выписке. Мой взгляд сразу метнулся к шее женщины, однако она была наглухо прикрыта высоким воротничком с кружевной отделкой.

— Миссис О’Салливан, у меня появилось еще несколько вопросов.

Бедная дама вдруг напомнила мне испуганного олененка — вот-вот сорвется с места. Однако она лишь вздохнула:

— Да, прошу вас.

Присев на краешек кровати, она нервно забарабанила пальцами по колену.

— Миссис О’Салливан, не хотелось бы вас пугать, но я вынужден говорить откровенно. Супруг обращался с вами жестоко, не правда ли?

Она побледнела и вместо ответа инстинктивным жестом прижала руки к груди.

— Вы когда-нибудь видели или брали в руки пистолет мистера Атертона?

— Пистолет? — прошептала она. — Нет! Я боюсь оружия.

— Вы любите Дэйвида Норткотта, а он любит вас, — безапелляционно произнес я.

Миссис О’Салливан задержала дыхание и отвела взгляд, а я протянул к ней руку.

— Могу я посмотреть на ваш медальон?

В ее глазах заметался страх.

— Прошу вас, миссис О’Салливан, — мягко сказал я.

Она тяжело сглотнула и вытащила из-под воротничка блестящую серебряную цепочку. Молча сняв ее через голову, положила медальон мне в ладонь.

Я его открыл. Как и следовало ожидать, обнаружил внутри фотографию Дэйвида и поднял взгляд.

— Я не любила мужа, мистер Стайлз. Но я его не убивала, — произнесла она вдруг севшим голосом. — И Дэйвид не убивал, хотя Фрэнсис внушал ему отвращение.

— Вы были очень несчастливы в браке?

Ее лицо жалко сморщилось.

— Конечно, несчастлива! Он меня бил.

Миссис О’Салливан расстегнула рукав и показала руку со следами пожелтевших синяков, самые жестокие из которых, на мягкой коже чуть выше локтя, имели форму пальцев. Она бросила на меня умоляющий взгляд, рассчитывая на понимание.

— Бил едва ли не каждый день. Я ничем не могла его ублажить — ни свежезаваренным чаем, ни виски, который иной раз наливала. Гладила ему рубашки!

По ее щекам побежали слезы.

— Я отчаянно желала расторгнуть неудачный брак и убежать. Так боялась… — Она заплакала в голос. — Дэйвид был очень добр со мной с самого первого дня нашего знакомства. Разве так предосудительно любить человека, который тебя не колотит, не презирает? Разве это плохо, мистер Стайлз?

— Любой, кто поднимает руку на женщину — настоящий дикарь, — согласился я. — Вы заслуживали лучшего. Но есть закон, защищающий женщин от домашних тиранов. Вы могли попытаться…

— После чего он избил бы меня еще хуже, если в суде мне не поверили бы? — В глазах миссис О’Салливан мелькнуло отчаяние. — Фрэнсис никогда не согласился бы на развод!

Мы долго молчали; она, судя по всему, стыдилась своей вспышки. Наконец я заговорил:

— Ну, теперь он не сможет причинить вам боли. И все же я должен попросить вас рассказать правду. Как вы познакомились с Норткоттами?

— На вечере у миссис Уэйбек, как я уже упоминала. Только… — Миссис О’Салливан заколебалась. — Сперва я познакомилась с Дэйвидом. Элизабет заиграла на фортепиано — она блестяще владеет инструментом, и мы с ним сели рядом послушать музыку. На следующей неделе Дэйвид представил меня сестре.

— На спектакль в «Фолли» вы ходили втроем? Вы, Дэйвид и Элизабет? Или только вы с Дэйвидом?

— Только мы вдвоем, — виновато посмотрела на меня она. — Элизабет устала после уроков, и мы отдали ее билет кому-то на улице у театра.

— Вы были в театре до занавеса?

— О да. Помню, как подумала: жаль, что все так быстро кончилось! — вздохнула миссис О’Салливан, опустила взгляд на