Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

Попасть в отделение интенсивной терапии оказалось несложно, толстая ночная медсестра спросила, является ли он близким родственником, и он состроил скорбную мину и сказал: «Я его сын Юэн. Только прилетел из Южной Америки», и она тоже состроила скорбную мину и сказала: «Конечно-конечно, я провожу вас к отцу». Он немного посидел с «отцом», составил ему компанию, словно на самом деле был его сыном. «А ты умеешь играть в прятки, Грэм», — тихо сказал он. Где он только его не искал. Клиент не имел возможности связаться с ним после того, как делу был дан ход. Так уж Рэю было удобнее. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Телефонный звонок в начале, телефонный звонок в конце.

Странно было снова оказаться в больнице. В отделении скорой помощи царил шум и хаос, не то что здесь. У постели Грэма было так тихо, спокойно, если не считать мигающих лампочек и пиликанья техники. Охотясь на него, Рэй привык думать о нем как о «Хэттере», но, найдя его в таком положении, беспомощным, как ребенок, решил, что он заслуживает немного нежности. Он достал из внутреннего кармана куртки шприц. Полный пустоты. Воздуха. Воздух необходим для жизни, кто бы мог подумать, что воздух может оказаться смертельным. Он поползет по его вене, дойдет до сердца, остановит его сокращения, остановит кровоток, остановит сердце. Остановит жизнь Грэма. И нужна-то лишь самая малость. Он откинул одеяло и нашел вену на лодыжке. «Больно не будет, Грэм», — сказал он. Луч света, луч тьмы, луч солнца, луч мрака.

Он поправил одеяло. Через несколько секунд у Грэма случится сердечный приступ, и здесь начнется ад, забегают туда-сюда медсестры, даже та толстуха героически протащит свой зад по коридору.

Пора идти. Он похлопал Грэма по укрытой одеялом ноге: «Баиньки, Грэм. Спи крепко».

Рей вышел на улицу. Опять начало моросить. Он позвонил клиенту. Никто не ответил, и он оставил ей сообщение на автоответчике:

— Поздравляю, миссис Хэттер. Дело сделано.

Кейт Аткинсон

ЖДАТЬ ЛИ ДОБРЫХ ВЕСТЕЙ?

Дейву и Морин —

спасибо за все хорошее,

а лучшее еще впереди.

Мы, уходя, не знаем, что уходим,

Острим — и за порог;

Дверь на замок — теперь мы больше

Не потревожим Рок.

Эмили Дикинсон

Этих людей я должна поблагодарить за помощь и консультации (простите, если ваши сведения исказились, попав ко мне):

Мартин Олд, Малькольм Диксон (помощник инспектора полиции Шотландии), Расселл Экви, детектив-суперинтендант Малькольм Грэйм (полиция Лотиана и Шотландских Границ), мой родственник майор Майкл Кич, д-р Даг Лайл, детектив-суперинтендант Крейг Нейлор (полиция Лотиана и Шотландских Границ), Брэдли Роуз, детектив-суперинтендант Эдди Томпсон (Столичная полиция), д-р Энтони Тофт; и наконец — последним, что не умаляет его важности, — я благодарю моего двоюродного брата Тимоти Эдвардса за название романа.

С географией Уэнслидейла и Юго-Западного Эдинбурга я обращалась немножко вольно и за точностью особо не гонялась. Извините — право художника и все такое. Я в жизни не видала, чтобы в поле Мидмара паслись лошади, но это ведь не значит, что их там не может быть.

I

В ПРОШЛОМ

Урожай

Жар от гудрона как будто застрял меж густых изгородей — они возвышались над головами, точно крепостные стены.

— Давит, — сказала мать; они тоже как будто застряли. — Как лабиринт в Хэмптон-Корт,[261] — сказала она. — Помните?

— Да, — сказала Джессика.

— Нет, — сказала Джоанна.

— Ты совсем маленькая была, — сказала мать Джоанне. — Как Джозеф.

Джессике было восемь, Джоанне шесть.

Дорожка (они называли ее «переулок») извивалась туда-сюда — не разглядишь, что там впереди. Приходилось держать собаку на поводке и жаться к изгородям — а то «вдруг появится» машина. Джессика была старшая, и собачий поводок всякий раз доставался ей. Она только и делала, что дрессировала собаку — «К ноге!», и «Сидеть!», и «Ко мне!». Мать говорила, не мешало бы Джессике поучиться у собаки послушанию. Джессика вечно была за главную. Мать говорила Джоанне: «Неплохо бы думать самой. Умей постоять за себя, своей головой думай», но своей головой Джоанна думать не хотела.

Автобус ссадил их на шоссе и поехал себе дальше. Выйти из автобуса всем семейством — ужас какая «морока». Мать держала Джозефа под мышкой, как сверток с покупками, а другой рукой с трудом раскладывала навороченную коляску. Джессика и Джоанна сообща выволакивали из автобуса покупки. Пес справлялся сам.

— Никто никогда не помогает, — сказала мать. — Замечаете?

Они замечали.

— Блядская сельская идиллия, спасибо вашему папочке, — сказала мать, когда автобус отбыл в голубых дымах выхлопа и жара. — И не смейте материться, — машинально прибавила она. — Материться можно только мне.

Машины у них больше не было. В ней уехал отец («ублюдок»). Отец писал книги, «романы». Однажды снял книжку с полки и показал Джоанне, ткнул в свою фотографию на задней обложке и сказал:

— Это я, — но прочесть не разрешил, хотя Джоанна уже хорошо умела. («Не сейчас, попозже. Боюсь, я пишу для взрослых, — засмеялся он. — Там есть такое, ну…»)

Их отца звали Говард Мейсон, а мать — Габриэлла. Иногда люди радовались, улыбались отцу, уточняли: «Тот самый Говард Мейсон?» (А иногда, без улыбки: «Этот Говард Мейсон», — это значило другое, но Джоанна не очень понимала, в чем разница.)

Мать говорила, что отец выдернул их с корнем и пересадил «в какую-то глушь».

— Точнее, в Девон, под каковым именем эта глушь обычно фигурирует, — отвечал отец. Он говорил, что ему нужно «пространство для творчества», а им всем полезно «пообщаться с природой». — Никакого телевизора! — сказал он, как будто их порадовать хотел.

Джоанна по-прежнему скучала по школе, по друзьям, по «Чудо-женщине»[262] и по дому на улице, где можно дойти до лавки, купить «Потеху»,[263] и лакричную палочку, и яблоки, которые бывают трех сортов, а не тащиться по переулку, потом по дороге, потом на двух автобусах, а потом все то же самое, только наоборот.

Переехав в Девон, отец первым делом купил шесть рыжих кур и целый улей пчел. Всю осень копался в огороде перед домом — «готовился к весне». После дождя огород превращался в сплошную слякоть, и она заползала в дом — даже на простыни. Пришла зима, лиса пожрала кур, которые так и не снесли ни яичка, а все пчелы