Другая сторона стены - Надежда Черкасская

К тому же, однажды мне рассказывал мой сосед, который мне дальним кузеном приходится, Ян Бобровский, что его двоюродный дядька как-то раз так проигрался на постоялом дворе. Его соперник, правда, ставку в самом начале назвал – будто бы в шутку сказал, что играем на душу. Шляхтича легко раззадорить, этого качества у нас иной раз побольше, чем гордости. Дядька этот согласился, проигрался, соперник встал, откланялся и был таков. Но карточный долг – дело принципа, святое дело, за ним рано или поздно обязательно придут, что бы ни было проиграно. Я знавала людей, которые проигрывали жен! Как я за вас испугалась, Сергей Петрович! Дядька Яна ведь сошел с ума после той игры – все ему было плохо, все маялся и маялся, и искал того человека, что его в карты обыграл. А если бы вы то же самое сделали? Что же вы так невнимательны? Как представлю, что могло с вами произойти!

Несмотря на трагизм сцены, я улыбалась, глядя на Быстряева – тот, кажется, совсем растаял от того, что Маргарите была важна сохранность его души, и он торжествовал, видимо, думая, что небезразличен ей.

– Что ж, вы спасли меня, и я обязан вам жизнью, – с достоинством, уже без прежней горячности проговорил он, – И если когда-то я чем-то смогу быть вам полезен, будь то лето или зима, ночь или день – я буду к вашим услугам.

– Благодарю и учту, – Маргарита слегка наклонила голову.

– Кстати говоря… – вдруг сказал Михаил, – есть у меня кое-какая новость, и, похоже, Сергей Петрович, что Маргарите Яковлевне вряд ли теперь понадобится чья-то помощь. Сегодня я был у начальства, и мне вручили там одну важную бумагу. В виде особой монаршей милости дозволено возвратиться домой во внутренние губернии нескольким десяткам благонадежных лиц и семей. – он посмотрел в глаза Маргарите. – И вы, и ваши родители оказались в этом списке.

Гося сидела, как громом пораженная. Конечно, все мы знали, что рано или поздно это случится – батюшка мой поручил разобраться в истории Мацевичей, и дело приняло нешуточный оборот, завершившись таким приятным образом. Что ж, видно, теперь придется расстаться с моей подругой! Что же скажет на это Розанов?

Быстряеву, кажется, сделалось худо. Все сидящие в гостиной знали о его влюбленности в Маргариту, потому как он ее и не скрывал, и понимали, чего ему стоило сдержаться. Он сидел, бледен, но старался улыбаться.

– Так вот, видите… – прошептал он, – Поздравляю, Маргарита Яковлевна…так вот бывает. Государь наш справедлив и признает ошибки…

– Говорят, государь разозлился, когда узнал о том, что некоторые люди оказались попросту оговорены. – промолвил Михаил, – Оттого и поручил в некоторых отдельных случаях провести еще и расследование и найти виновных в оговоре. В вашем случае тоже будет следствие, и есть подозрение, что по его итогам… выйдут на кого-то, кто близок вашей семье.

– Я знаю, – Маргарита вспыхнула, – дядюшка Зыгмунт, будь он неладен, несостоявшийся мой престарелый жених.

Кажется, эта история ее жутко задевала, потому что, говоря о дядюшке, она всегда теряла самообладание.

– Но его вину еще надо попробовать доказать – я уверена, что он подкупил всех, кого можно, и знаю по письмам Яна, что он сидит, окопавшись себе в Хабере, и к нему никто не ходит в гости. Знает, что если его поймают на лжи и накажут, то фольварк достанется не ему и не чудовищу Кшиштофу, а перейдет отцу Яна Бобровского – тот троюродный брат моего отца, и следующий в очереди.

Я хотела спать и окончательно запуталась в Кшиштофах, Янах и других поляках. Я сидела, держа за руку Михаила, он осторожно поглаживал мою ладонь, и, честно говоря, мне хотелось остаться с ним вдвоем и вдоволь наговориться. Тут я заметила, что Ваня довольно строго взирает на нас, но руку не убрала, а только послала ему в ответ слегка насмешливый и хитрый взгляд.

Было принято решение оставаться в доме Быстряева.

– Нечего на ночь беспокоить отца Александра. Вот и Михаил Федорович свой багаж привез. Места всем хватит, и, уверяю вас, здесь уголок тихий – никому и в голову не придет жаловаться на то, что вы у меня остановились без какой-либо престарелой дуэньи. К тому же, Саввишна здесь, а ее в городе многие знают, и честность и благодетельность ее не подвергаются сомнению.

Нам с Маргаритой отвели красивую спальню – по виду она явно была женской. Главным ее украшением служил, должно быть, спустившийся откуда-то с небес невероятной красоты клавесин.

– Ну Быстряев… прослышал ведь откуда-то, что ты играешь, – протянула я. – Все-таки он хороший человек, хоть и немного бешеный. Так сказать, с душой.

– Да уж, – Гося усмехнулась, – и то только по моей милости! Но ты права, он хороший человек, и надеюсь, кому-нибудь с ним повезет. Но не мне.

Дверь слегка скрипнула, и мы обе повернули головы на звук. В проеме стояла, поблескивая серебристыми волосами старая няня Быстряева.

– Все ли в порядке, деточки-птички? – ласково спросила она таким голосом, словно мы с Маргаритой были пятилетними девочками. Мы с Маргаритой закивали.

– Ежели грелки вам надо принести или еще что – сразу же говорите. Сергей меня обязал вас, деточки, устроить так, чтобы вам было удобно и чтобы вы ни в чем не нуждались. А уж какие вы красавицы, – она всплеснула руками, – да и умницы, должно быть. Сергей говорил, что вы, – она обратилась к Маргарите, – занимаетесь музыкой.

– Бывает, что занимаюсь, – скромно ответила Гося.

– Что ж, может быть, сыграете что-нибудь и в этом доме? – сказала Саввишна, ставя на стол подсвечник со свечой. Маргарита кивнула и улыбнулась.

***

Как ни рвался Михаил отправиться со мной к швее, попасть он туда не смог. Во-первых, помешали утренние дела, а во-вторых, все вспомнили, что жениху ни в коем случае нельзя лицезреть невестино платье до венчания. Словом, поехать со мной смогли только Ваня и Маргарита. Последняя, правда, сразу же была взята в плен какой-то особенно болтливой модисткой, которая стала примерять на нее разные шляпки совершенно умопомрачительных цветов.

– Какое пышное платье, – Ваня улыбнулся, когда я показалась ему. Оба рукава болтались, еще не пришитые, и я выглядела, как какой-то герой комедии дель арте, однако, все остальное казалось готовым примерно на три четверти.

– Так ведь других сейчас и не бывает, – я пожала плечами. – Твоя Катерина тоже похожее наденет. Уже пора бы ее сюда отвезти.

Брат хмыкнул и, поправив светлые волосы, отвел глаза и стал смотреть на то, как модистка прицепляет к черным волосам Маргариты невообразимо