Прах херувимов - Евгения Райнеш

— Огурчики, огурчики на бутерброды, свежие, не горькие, хрустящие огурчики, — кричал полустанок.

Ещё не решив, нужны ли ей огурчики, Мара выглянула в окно. Голоса удалялись. В призрачном свете станционных фонарей торопливо семенила отставшая от остальных фигурка. Неопределённого возраста женщина в длинной фиолетовой футболке и игривой шляпе с широкими полями. Поезд чуть скрипнул и поплыл в ночи, медленно покидая огуречный полустанок.

— Что? Всё? Они уже всё? — донеслось до Мары, и тут же поплыло вместе с полустанком в прошлое. — Некогда мне было шуметь, девочки, а они уже всё.

И это удаляющееся «всё» так горько прозвучало в ночи, так зловеще! Только что «всё» дарило надежду, но поезд разогнался, неумолимо пошёл в «уже всё», оставляя в прошлом то, что ты не успел. Поезд не ждёт опоздавших пусть и по очень уважительной причине, у него своё расписание.

Когда за окнами пропали пристанционные редкие огни и начал густеть лес, в вагон, шумно дыша, ввалился человек. Черноглазый, с характерным орлиным носом. Даже издалека чувствовалась его плотно сбитая энергетика. Отдышавшись, он присел на свободное место рядом с Валентином. Когда же чуть огляделся, закинул свою большую спортивную сумку на багажную полку.

Почувствовав нечто новое в сложившемся порядке вещей, попутчики проснулись, приглаживая растрепавшиеся волосы, приподнялись со своих мест.

— Карен, — сухим горлом сказал вновь появившийся, сглатывая густую слюну. Мара подумала, что он изо всех сил бежал, опаздывая на поезд, и теперь хочет пить. Она полезла в свою сумку и достала бутылку с лимонадом. Старинную, стеклянную, с плотной щетинистой крышечкой. Неудобная в дороге бутылка, но Мара очень любила этот лимонад, напоминавший ей далёкое-предалекое детство. Она достала и открывашку-штопор, которую всегда возила с собой именно для таких случаев.

Бутылку и штопор протянула Ринату:

— Откройте, пожалуйста.

Кивнула на Карена:

— Вы, наверное, хотите пить.

Черноглазый благодарно кивнул:

— Буду признателен.

Ринат неожиданно отпрянул от штопора. Мара, ничего не понимая, удивлённо продолжала протягивать ему так и не открытый лимонад.

— Я… Не могу… Пожалуйста, — вытирая пот со лба, промямлил мужчина.

Карен подскочил, перегнувшись через остальных, подхватил и то, и другое, открыл бутылку, из которой тут же, шипя и угрожая залить все кругом, поднялась густая пена. Он припал к горлышку, не давая забрызгать купе.

— Извините, — Ринат казался смущённым, — я не хотел вас обидеть. Никого… Не хотел никого обидеть.

Но попутчики и в самом деле напряглись. Поразило и то, как он отреагировал на простую просьбу, и то, что принялся горячо извиняться после этого. Почувствовав неловкую паузу, Ринат продолжил словно через силу:

— У меня нервное… Боязнь острых предметов. Айхмофобия, страх пораниться. Люди, когда узнают про мою фобию, всегда начинают любопытствовать. В моём мире не существует ножей, вилок, ножниц, булавок, швейных иголок, разбитых стёкол. Я уже не говорю про кинжалы…

Он крупно вздрогнул, так что простыня слетела на пол.

— Неужели существует такая болезнь? — вдруг подала голос молчаливая Ева.

— Да, — потупился Ринат. — Это довольно мучительное состояние: постоянное ожидание боли. Накатывает депрессия. В больницу идти страшно, и, вроде как, незачем. Ну какая это болезнь? А там всякие острые медицинские штуки, я их видеть не могу. Лишь бы эти инструменты не касались меня. Даже зубы лечить не хожу. Потом появляются панические реакции — в виде страха сойти с ума, страха умереть. До…

Он смутился.

— До обмороков. Даже не от прикосновений острых предметов. Только от их вида.

Видимо, много читал о своём заболевании и, наверное, даже неоднократно лечился у психотерапевта.

— А что здесь такого стыдного? — удивилась Мара.

— Ну я же мужчина, — тихо произнёс Ринат. — Со стороны выглядит, как позорная трусость.

— Все чего-то боятся, — твёрдо заявила она. — Вот я, например, каждый год в конце весны начинаю сильно волноваться, так как приближаются летние грозы. Сколько себя помню, боялась, и грома, и молнии. Начинается такое сердцебиение, что несколько часов после грозы болит вся левая сторона тела. Я говорю себе, что останусь в комнате, но, когда приходит гроза, становлюсь, как желе, превращаюсь в ничто. Забираюсь в шкаф, зажмуриваюсь так сильно, что потом ничего не вижу, и, если сижу так более часа, мужу приходится распрямлять меня.

Почему-то никто из попутчиков не удивился рассказу. Каждый словно стыдливо скрывал что-то глубоко своё, личное. «А вы все, голубчики, какие-то странные», — подумала Мара, и ей стало неловко от этой мысли.

— Если твои противники узнают о фобии, они могут этим воспользоваться, — словно прислушиваясь к чему-то тайному в себе, произнёс Валентин.

Мара пожала плечами:

— У меня нет противников. Наверное, были когда-то конкуренты. Ещё во времена существования моей фирмы. Но они вовсе не боги и не умеют вызывать грозу по заказу. Когда им нужно воспользоваться мной, например. Так что я с этой стороны совсем не уязвима.

— Ты даже и представить себе не можешь, насколько уязвима… — вдруг в тишине спящего вагона раздался незнакомый голос.

Глава восьмая

Занимательная история от посланницы Ада

— Ты даже и представить себе не можешь, насколько уязвима…

Вся компания вздрогнула, когда она вошла в вагон номер тринадцать и сказала эти слова. Да, так совпало. Её появление и резко ворвавшийся рёв встречного поезда. Два обстоятельства перепутали причину и следствие. А потом уже и разбираться-то никто не стал. Все приняли случившееся. Как должное случиться. Что вот так: в диком рёве и мятущихся огнях появилась она.

Посланница Ада. Благообразная старушка в вытянутой шерстяной кофточке и какой-то допотопной пёстрой косынке, надвинутой на глаза. Она присела на краешек застеленной полки. Ева тут же почему-то спряталась за Валентина.

Хотя, когда морок, вызванный встречным поездом, рассеялся, старушка оказалась вполне себе симпатичной. Мара даже рискнула бы её выдать замуж, если бы у неё все ещё было агентство. И если бы сквозь благообразную личину опытной мудрости не просвечивала фальшь. Что именно насторожило профессиональное чутье Мары? Сложно сказать. Но какие-то неуловимые признаки подавали сигнал о неправильности.

Старушка обвела поражённую компанию ласковым взглядом:

— Ну вот же, вот вы все, мои родные! Обязательно встречаться, обязательно. Как же я вас давно не видела…

Все как-то сразу расслабились, оставили в прошлом только что пережитый инфернальный ужас, заулыбались приветливой старушке. Веря, в основном, интонации, даже не слишком понимая сути сказанных слов. Кроме Мары, которую никакие фокусники никогда не могли ни одурачить, ни ввести в гипноз, такая у неё была несгибаемая и прямолинейная психика.

— Вы, бабушка, наверное, что-то путаете, — она прямо посмотрела в глаза новой попутчице. — Когда же мы хоть