Прах херувимов - Евгения Райнеш

Старушка разулыбалась ещё шире и добродушнее, словно Мара сказала ей нечто чрезвычайно приятное. Например, что в небесной канцелярии отменили все болезни от старости, и теперь совершенно необязательно начинать и заканчивать день тонометром.

— Да, да! — закивала она согласно. — Точно, точно! Конечно, глупости всякие несу. Иногда заносит, да. Услышала, что интересные люди интересные вещи обсуждают, ну и зашла на огонёк, так сказать. Нужно же с чего-то начинать разговор, верно? Вот и брякнула бабка Ада, что в голову пришло. Хи-хи-хи…

Старушка затряслась мелким дребезжащим смехом.

— Не судите строго бабку Аду…

— Чего-чего? — весело выкрикнул Даня. — Вы из ада?

Если кому и показалось, что он удачно скаламбурил, то это показалось только ему самому. Хотя Ада подхватила как бы шутку, замахала руками в старых лайковых перчатках:

— Да, да, да. Можно сказать, что я прямо из него самого!

И снова затряслась мелко от смеха. Видимо, она привыкла к такой реакции на своё имя. Потом вдруг повернулась к Карену и опять же странно произнесла:

— Тебя-то тут совсем не должно быть. Пойдёшь хором? Ну, ну…

— Не, бабушка, хором я не пою, — улыбнулся на фразу, которую неправильно расслышал, Карен. — Я, честно сказать, вообще не пою. И это, правда, к лучшему…

Разговор становился всё абсурднее и абсурднее.

— Ой, да ладно! — капризно произнесла старушка.

И Мара подумала, что у Ады есть внучка-подросток, у которой бабка нахваталась всяких выражений. В её устах это звучало как-то нелепо. Особенно на фоне темно-зелёной шерстяной кофты, демонстративно вытянутой на локтях.

— Я чего к вам, собственно, подошла? Историю одну хочется рассказать.

Мара не ожидала ничего хорошего от этой истории, и Ада, почувствовав неприязнь, метнула в неё быструю молнию из-под нависшего над глазами платка. Девушку поразил этот ясный взгляд. «А ведь она гораздо моложе, чем хочет казаться. Зачем?», — тут же подумала Мара.

— Была у меня давным-давно соседка, — нараспев начала Ада. — Хорошая такая женщина, здоровалась всегда, лестничную клетку в свою очередь без всяких споров аккуратно убирала. И не шумела никогда, не топала, пылесос строго до одиннадцати вечера включала.

— Очень интересно, — скептически хмыкнул Даня. — Необычно и таинственно.

— Подожди, — прервалась рассказчица и махнула на него рукой с некоей досадой. — Я несколько лет прожила практически стена в стену рядом, а главного про неё не знала. Пока не оказалась с ней и ещё одним соседом как-то в лифте. Мы и жили-то на втором этаже, чего нам этот лифт в тот день сдался, ума не приложу, а вот оказались — и всё тут. У меня — тяжёлая банка с краской, надумала окошки к лету освежить. А силы не рассчитала. Еле-еле эту банку до подъезда доволокла, а дальше по лестнице сил у меня не было её тягать. Зашла я в этот ящик, спаси Господи, мочой пропахший, а тут и Вера в него шмыгает. Только лифт закрываться стал, в последний момент заскакивает ещё и Семён Петрович. Сосед, что надо мной живёт. Вот он, кстати, топал по квартире сильно.

— Не очень хороший человек поэтому? — ехидно осведомился всё тот же неугомонный Даня.

— Почему нехороший? — простодушно («даже чересчур», отметила Маре) удивилась Ада. — Хороший. Только топал сильно. Так вот, не перебивай, а то я все забуду. Набились мы в лифт — Вера, Семён Петрович, я и банка с краской. И поехали. А Вера в одну секунду, как Семён-то к ней случайно прикоснулся, из бледной вдруг вся красная-красная сделалась, руки у неё тоненько так задрожали, гляжу — а под ней лужа расплывается. Стыд-то, а? И всё это моментально случилось, сколько там лифт с этажа на этаж поднимался? А едва створки открылись, Вера как шуганёт к себе в квартиру, я и опомниться не успела. Лишь дверь хлопнула и замки запорные загремели. А вечером Вера ко мне пришла. Сроду не приходила, а тут пришла. Смущается вся, извинения просит. И рассказывает, что болеет она с детства такой странной болезнью, что называется андрофобия. А по-простому говоря, мужиков она не выносит. Только рядом с даже самым завалящим окажется, тут же в жар её бросает, но не в любовную горячку, а в болезненный, как при гриппе. Кости ноют, выворачивать начинает, иногда и лужу напустит так, что сама не заметит.

— Что, что? — вдруг подался вперёд Ринат.

В голосе звучал неподдельный интерес. Впрочем, это было не удивительно. Он сам страдал от странной фобии.

— Непреодолимая боязнь мужчин, — с торжественным видом объявила Ада и обвела присутствующих знающим взглядом. — Такая, что рвало её от случайного прикосновения или п́исалась она непроизвольно от того же. Неудобная болезнь. Мужиков-то вон сколько по улицам ходит, от каждого не убережёшься. А в то время на дому не очень-то работу найти легко было. Никаких тебе компьютеров. Вера, правда, выкрутилась. Как-то она сумела переводчиком устроиться работать. Раз в несколько дней моталась в издательство, свои бумаги переведённые отвозила, другие забирала. У неё и старенький «Запорожец» имелся. Пришлось на права выучиться. В то время и женщина, что автомобиль водит, редкостью казалась чудной.

— И зачем вы нам это рассказываете? — Маре не нравилась Ада. И сама она, и история её, и то, к чему она вела своим нелепым и странным рассказом.

— А поймёшь сейчас, — рассмеялась бабка, которая, по мнению Мары, была совсем не бабкой. — Так вот. Проплакалась мне Вера на плече в тот вечер о болезни своей жуткой, и ушла себе. Кстати, я после долго её не видела. Несколько месяцев, наверное. А! Дачный сезон начался, вспомнила. Я после работы каждый вечер прямо на свой загородный участок выезжала, а утром с него опять на работу отправлялась. Картошка, помидоры, огурцы. На зиму запасала. В августе похолодало резко, я в городе ночевать осталась. И вдруг вечером вижу из окна: идёт Вера, недотрога моя, а с ней мужик какой-то. Держит её под ручку и прямо глаз не сводит. И ей хоть бы что! Смеётся, аж морду свою в небо запрокидывает.

— Так она вас обманула про болезнь? — спросил разочарованно Ринат.

— Не, — Ада покачала головой. — Не обманула. Она, оказывается, татуировку сделала. Чтобы болезнь отогнать. И сработало! Это древние обереги.

— А что колола-то? — Даня забыл о своём скептицизме.

— Этот самый… — Ада понизила интимно голос и похабненько захихикала. — Ну, вы понимаете…

— Нет, — Маре было стыдно и неприятно. — Не понимаем.

— Ну… — Ада заёрзала пуще прежнего. — Он. Мужское достоинство.

И якобы стыдливо