Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

пассажиры не прибывали с работы, так что старикан маршировал впереди, Колька — чуть поодаль. Однако расстояние между ними сокращалось, потому что дед, должно быть, утомился, замедлял ход и дышал все громче, так, что слышно было даже на приличном расстоянии. Хотя было до него уже не более полсотни метров.

Погода была прекрасная, на душе спокойствие, предстоящий разговор с Ольгой уже не волновал — все взрослые люди, надо донести свое мнение, выслушать чужое, а там видно будет. Если не сепетить, то ничего страшного, ну не сможет Гладкова один раз поехать — на другой соберется…

Внезапно Колька увидел, что старик вообще остановился, встал столбом, уронил свою поклажу — пальто и портфель, выставил руки, потом заболтал ими, как бы что-то отталкивая. И вдруг без крика, без звука упал прямо на дорогу.

Колька не сразу сообразил, что произошло, но быстро опомнился и побежал к старику. Со стороны домов выкатил на велосипеде мужик с удочками, тоже бросил транспорт и поспешил к упавшему. Гражданка какая-то за спиной ахнула. Колька и велосипедист сообща повернули старика. Он был весь одновременно и закостеневший, и обмякший, очки упали с носа, глаза закатились, на губах пенилась розовая слюна.

Велосипедист сказал:

— А все.

Колька глупо спросил:

— Да ладно.

— Точно.

Подоспел женский пол, бабы одинаково ахали, пытались что-то у деда нащупать. Тут Кольку похлопали по плечу, попросили:

— Пустите. Я врач.

Это оказался тот самый худосочный, с электрички. Он отодвинул всех, встав на колени, осмотрел, ощупал, раскрыл ворот — и, бережно откладывая взятую было вялую руку, смахнул с колючего костюма наглую синюю муху. Спросил:

— Тут есть поблизости телефон?

Колька ответил:

— Да.

— Вызовите, пожалуйста, ноль два.

Велосипедист поправил:

— Ноль три?

— Можно и ноль три, — разрешил врач, — но смысла нет.

Колька пошел обратно к платформе, потому что и бежать уже было незачем. Было и пусто, и тоскливо, и сосало под ложкой от осознания, что и ты как-нибудь уляжешься вот так, бревном, и все будут бегать вокруг, а потом просто скажут: «Все». Никак не свыкнуться с мыслью о том, что беда эта приходит так тихо, ни стрельбы, ни криков — просто раз, и задула жизнь человека, как свечку.

Вскоре прибыла опергруппа, подошел Акимов, полуторка из больницы прибыла, врачиха, зам Шор, после краткого осмотра подтвердила: картина острой сердечной недостаточности, а дальше «вскрытие покажет». На вопросы все, в том числе и Колька, сказали, что видели: шел человек, шел, упал и умер.

— Никто не подходил к нему, ни с кем не разговаривал?

— Нет, никто, ни с кем.

Врачиха из больницы почему-то уточнила:

— Просто упал и перестал дышать?

Врач из электрички подтвердил.

— А ты что, из управления?

— Из управления.

Она отвернулась, велела санитарам:

— Грузим.

Труп накрыли простынкой, поместили в машину. Милиционеры всех свидетелей происшествия переписали, отобрали обязательства явиться по вызову и прочее, после чего все разошлись. Вот так все просто и неинтересно.

…Сорокин выслушал Акимова, переспросил:

— Как ф. и. о.?

— Манцев, Аркадий Леонтьевич, год рождения тысяча восемьсот…

— Погоди, — Николаич перелистнул несколько листков календаря на столе, — профессор Манцев?

— Да.

— Из Хабаровска?

— Были при нем билеты, — подтвердил Акимов, — знакомый?

Капитан потер подбородок:

— Военный биолог, врач-невролог, генерал… конечно, знакомы шапочно. Так, а Серебровский, он подходил к телу?

— Там многие подходили: Колька Пожарский, граждане Минин, Соболева, Матвеева…

— Понял, спасибо. Свободен.

Оставшись один, капитан походил туда-сюда по кабинету, поразмыслил, поколебался и решился-таки выполнить свою собственную директиву — снял трубку телефона:

— Маргарита Вильгельмовна… будьте здоровы. Вы осматривали Манцева…

Шор раздраженно ответила:

— Нет, не я. Я болею.

— А кто осматривал?

— Лия Беленова.

— И все чисто, ни насилия, ничего эдакого?

— К чему вопросы?

— Хотя бы к тому, что профессор Манцев, насколько я знаю…

— Да, был направлен главврачом пионерлагеря санаторного типа, дальше что?

Сорокин, игнорируя тон, спросил:

— Что делал Серебровский в рабочее время вне рабочего места?

— Его вызывали в управление по поводу… Послушайте! Почему бы вам самому его не спросить?

— Вы правы… — начал было Николай Николаевич, и неузнаваемая Маргарита, буркнув:

— Всего доброго, — дала отбой.

— Нервы, нервы, нервы… что ж…

Сорокин еще походил туда-сюда, поскольку не успел осуществить предписанный кардиологом моцион, но телефон притягивал к себе как магнитом. Отшагав три минуты вместо положенных двадцати, Сорокин плюнул, снял трубку, дождался еще одного недовольно-сварливого ответа:

— Совещание!

— Сорокин.

— А-а. Ладно, приветствую.

— Борис Ефимович, просьба по твоей части.

— Покойничка допросить надо? Фамилия, имя, когда поступил?

— Манцев, Аркадий Леонтьевич…

На той стороне телефонного провода помолчали, потом Симак переспросил:

— Он разве скончался?

— Да, сегодня, прибудет от нас.

— Официальная версия?

Сорокин с наслаждением наябедничал:

— Да, говорят, ничего особенного, сердечный приступ.

По ту сторону телефонной линии послышалось нечто вроде довольного урчания. Старый медик любил, когда другие считали, что нет ничего особенного. Маленькие слабости бывают и у больших специалистов.

Глава 15

Колька очнулся уже затемно, какое-то время лежал пустым мешком. Сознание вернулось не сразу, всплывало из темной мути медленно и нехотя, что твой батискаф. А потом тотчас обрушились холодрыга и оглушительная тишина — это в их-то коммуналке! Никто в коридоре не шаркал тапками, не скандалил, соседка Зойка не устраивала ночные уборки с распеванием песен, коты не скрипели, требуя пожрать и впустить.

Молчание ненормальное, давящее и абсолютное, прям вымерли все разом. Шум стоял только снаружи — лил дождь сплошной стеной. Почему-то окно было распахнуто, занавеска намокла и надувалась толстым пузырем, обвисла, как старое пузо.

Как Колька пришел домой, так и упал при параде. Теперь все стирать и отглаживать заново. «Эк как меня вырубило-то», — он потер затылок, повернул туда-сюда затекшую шею.

И обледенел. Какая-то черная куча торчала в темном углу, у открытого окна, там, где много лет стояла пальма. Пальму-то мама забрала, а теперь что-то уселось на подоконник, спуская к полу черные нити.

«Елки, что это?» Колька понял, что сейчас чокнется. Виски сдавило, будто клещами, дышать тяжело, сердце поднялось под самое горло, что тоже простору не добавляло. Парень сладил с паникой, щипнул себя как следует, дернул за ухо — ничего не изменилось. Надавил пальцем на глаз — куча не пропала.

Остался вариант окрикнуть, но голоса не было. Тогда Колька начал подниматься как из окопа. Хорошо бы пружины заскрипели, но ведь сам же перебирал и смазывал. Колька заставил себя встать, сделал шаг, второй — отпустило. Скрипит пол под ногами, значит, не спит, не оглох.

Всего ничего до окна, руку протянуть. Он и протянул, и ткнул пальцем, если бы это черное