Тогда и только тогда, когда снег белый - Лу Цюча

что придерживалась философии «око за око, зуб за зуб», а потому, что тело не позволяло ей забыть. Однако постепенно душа ее загрубела, как загрубели и раны, и теперь она не могла с уверенностью определить, кем была оставлена та или иная отметина на ее теле. К тому же ее преследовательницы на веки вечные останутся счастливой троицей, а она – одиночкой, назначенной на роль жертвы, и даже нынешняя ночь, последняя ночь в ее жизни, ничего не изменит в ее судьбе.

Наконец она оказалась перед входом в учебный корпус. Она не надеялась, что по ту сторону двери будет особенно тепло, но по крайней мере рассчитывала надежно укрыться от ветра. Вытащив одну руку из рукава, она взялась за ледяную гладкую дверную ручку – едва согревшиеся пальцы немедленно онемели вновь.

Впрочем, излучавшая холод железная дверь, похоже, просто-напросто примерзла и осталась бы неподвижной, как бы сильно она ее ни тянула.

Заперто. Ее взгляд скользнул к замочной скважине, чей зияющий чернотой глаз был ясно различим под дверной ручкой, несмотря на то что единственный источник света остался за спиной у девушки. Она почувствовала, что с другой стороны кто-то наблюдает за ней, и непроизвольно попятилась. К счастью, это была всего лишь игра воображения. Железная дверь по-прежнему держала ее на пороге вдвоем со свирепым зимним ветром. «Может быть, стоит попытать счастья с черного хода?» Но она тут же отмела эту идею, ведь, чтобы добраться туда, необходимо было пройти по длинной узкой крытой галерее, соединявшей административный корпус с учебным, – самому продуваемому месту во всем кампусе. По дороге сюда она отчетливо ощутила, что свирепствующий ветер мог сбить ее с ног.

В отчаянии она решила повернуть назад и искать убежище в административном корпусе, вход в который только что миновала, проходя по крытой галерее, поскольку в тот момент не планировала укрыться там – ходили слухи, что по будням одинокий учитель ночует в своем классе. Ученики видели его, когда он вечером ходил за кипятком в общежитие. Она очень боялась столкнуться с ним: едва перевалило за полночь, так что вряд ли он уже спал. Стечение обстоятельств, казалось, не оставляло ей иного выбора, кроме административного корпуса. Нет, выбор еще есть. Она повернулась, широко раскрыв глаза, пытаясь разглядеть в бушующем ветре тусклый огонек бюро пропусков. Наконец она заметила желаемое, но, несмотря на это, тут же отвела взгляд: надпись «Обратитесь за помощью к дежурному сотруднику бюро пропусков» маячила перед ней с единственной на данный момент альтернативой, но ни при каких условиях нельзя было ее выбирать. Обращение за помощью лишь временно облегчило бы ее затруднительное положение, но неизбежно навлекло бы на нее еще большие неприятности. Каждый раз, когда ей казалось, что хуже быть уже не может, что она испила до дна чашу самых жестоких и горьких унижений, они всегда наглядно доказывали ей, что их воображение гораздо богаче, чем ее собственное, особенно в те моменты, когда им не составляло никакого труда мгновенно претворять задуманное в жизнь.

Вой ветра заглушал ее урчащий живот, однако не мог притупить сильное чувство голода. Желудок нестерпимо ныл. С тех пор как ей последний раз удалось поесть, прошло уже двенадцать часов. После этого она не смогла поужинать в столовой. Каждый раз во время приема пищи она была вынуждена сидеть с ними за одним столом, слушать, как они кусают, жуют, глотают, однако не осмеливаясь поднять на них глаза: если они обнаруживали, что она смотрит, то неизбежно следовали болезненные пинки ногами под столом. Если кто-то из ее знакомых проходил мимо и невзначай интересовался, почему она не ест, то девушка неизменно терпеливо повторяла навязанное себе самой же оправдание: «Я на диете», несмотря на то что она уже начинала выглядеть истощенной.

Вместе с чувством голода подступила дурнота. Она пошатнулась, явно пытаясь во что бы то ни стало продвигаться вперед, но вновь шагнула к двери, не смея, впрочем, прижиматься спиной к холодному железу. В этот момент, словно для того, чтобы усугубить ее и так безвыходное положение, пошел снег, опускаясь на ее лоб сквозь промежутки волос в челке. С приходом декабря несколько дней было пасмурно, и вот наконец пошел первый снег. В свете фонаря золотистые снежинки стремительно кружились на ветру. Чем ближе одна из них подлетала к ней из круга света, тем белее она казалась, однако эту кристальную белизну она хотела видеть сейчас меньше всего. Более того, она надеялась увидеть совсем иные цвета: нежно-зеленую наволочку (хотя от постоянных слез та уже давно потемнела) и лазурно-голубой пододеяльник. Уж точно не что-то белое, бледное и безжизненное: цвет пропитанной спиртом ваты, цвет влажного полотенца, которым стегают, цвет яростной головной боли. Белый цвет оставил у нее только горькие воспоминания, и данный момент не был исключением. Если продолжать в том же духе, она рано или поздно замерзнет насмерть – с такими мыслями она направилась по крытой галерее к административному корпусу.

Оглядываясь назад, она понимала, что долгое время не обращала внимания на мир вокруг: по сути, ее жизнь в кампусе была похожа на эту тесную галерею и протекала между учебным корпусом и общежитием в вечных попытках спрятаться под ее крышей, уберечься. Если только ее мучительницы не заставляли ее идти под дождем, а такое случалось уже неоднократно. К счастью, чудесным образом никого из них сейчас нет рядом и никто не сможет выгнать ее из-под защиты галереи. Однако, несмотря на эту защиту, сильные порывы ветра по-прежнему обдавали ее ноги хлопьями холодного снега. Снег на юге вообще не особенно красив, не завивается в спирали ледяных жемчужин, а устилает землю тонкой влажной и липкой подстилкой, торопливо осыпаясь – совершенно не похоже на плавный и изящный, спокойный и неторопливый снег, описываемый в художественной литературе. Едва выпав, он тут же исчезает, оставляя после себя хрупкую ледяную корку. Снег набивался в ее тапочки, левая нога уже сильно промокла; хлопчатобумажная обувь полностью оправдывала свое название: они не просто были сделаны из неотбеленного хлопка (цвета мокрого хлопчатника), в сравнении со снегом бывшего гораздо темнее; когда снег попадал на них, они тут же становились грязно-серыми, напоминая асфальтовое дорожное покрытие. Несмотря на то что тапочки были ей впору и плотно сидели на ногах, она старалась изо всех сил, чтобы талый снег не попадал в левую тапочку, и была вынуждена ковылять. Когда она наконец достигла административного корпуса, верх тапочек уже покрылся тонкой коркой льда. Перед тем как взяться за ручку двери,