Огненная куртка - Исаак Иосифович Трайнин

не уговаривай, сынок. Тут я тебе не уступлю: не могу без работы. Человек от безделья трутнем становится, — обычно говорила мать в свое оправдание, и после этого Валентин сдавался.

Но сегодня он не хотел уступать ей и, не зная чем бы досадить матери, сказал, что обедать не будет, и пошел в свою комнату.

— Ты чего, Валька, выдумал-то? Покушай малость!.. Ей-богу, больше не буду, — взмолилась мать.

— Не верю, — ответил Валентин и закрыл дверь, хотя есть ему очень хотелось. — И не уговаривай! Есть все равно не буду!.. А еще раз обманешь — и спать не буду! Ничего не буду!..

Потом… Потом мать разбудила его, и вот он здесь…

— Не может этого быть! — вырвалось у Вальки.

Сухопарый, невысокий шахтер, стоявший рядом, покосился на него и бросил с горечью и обидой:

— Чего уж тут говорить, когда горит! Выдумали же скипу в шахте резать!.. А ты тоже хорош: не умеешь — не берись!

«Нет, умею! Все было сделано правильно!» — хотел крикнуть Валентин и не смог: сник под угрюмыми взглядами товарищей.

— Ты бы лучше у своего дружка спросил. Он сам тушил, — сказал кто-то из толпы. — Обгорел парень-то… Помрет, наверное…

— Да и тебя наверняка упекут за такие дела! — гневно бросил другой.

Но Валентин больше никого и ничего не слышал. Он, яростно работая локтями, пробивался к медпункту, где теперь лежал Шорин. Шорин… Милый «дед»!.. Ты сдержал свое слово: заглянул на участок, а теперь…

Полная санитарка не хотела пускать Валентина, но он оттолкнул ее и прошмыгнул в узкую щель открытой двери. Шорина он увидел сразу, но не узнал. На раскладушке лежал кто-то длинный, покрытый простыней. Голова его была обвязана бинтами, сквозь которые просачивалось желтое пахучее лекарство. Под бинтами спряталась и борода Сосипатра Спиридоновича.

Шорину было лет сорок пять, но он носил пышную, длинную, изрядно поседевшую бороду, за которую его и прозвали «дедом». Бородой он очень дорожил. Холил ее, и, как говорили, подтрунивая, шахтеры, «стирал старательно и ежедневно по многу раз». Теперь ее не было видно. Только глаза, глаза светлые, лучистые, глаза друга, попрежнему ласково смотрели на Медведя.

— Валька? Ты?.. Молодец, что пришел, — облизывая сухие губы, негромко произнес Шорин.

Медведь опустился на колени возле раскладушки и осторожно стал поглаживать одеяло.

— Жив?!. Вот хорошо-то, — говорил он.

Шорин, словно не слыша его, продолжал:

— Не забыл «деда»… Там теперь все будет в порядке. Огонь-то я разогнал… Горноспасатели доделают…

— Доделают, доделают, — закивал головой Валентин. — Ты сейчас не думай об этом. Тебе покой нужен. Покой!

— Ты обо мне не горюй. Я мужик жилистый, крепкий. Меня огнем не сожжешь. Я только малость дыма наглотался да чуть-чуть подпалился.

Валентину нравилась эта уверенность и спокойствие «деда». В душе он даже завидовал ему: спас шахту, обгорел и ни одного стона!

А Шорин все говорил:

— Огонь прямо на меня прет!.. А мне не страшно, я ломаю его, гну как надо… Мне ведь себя не жалко. Мне лишь бы в шахте порядок был…

И вдруг Шорин воровато огляделся, поманил Медведя к себе пальцем и таинственно зашептал:

— Слухи по шахте ходят… про огненную куртку… Будто раньше, еще до революции, на этой самой шахте «Столбовая» трех шахтеров углем завалило. Двоих достали, а парнишку-коногона так и не смогли. С той поры, говорят, он в шахте хозяином живет. В огненной куртке ходит. Вокруг него свет, вроде как вокруг солнца, разливается. Где шагом парнишка пройдет — все ладно. Где бегом пробежит — обвал. Где вихрем пронесется — пожар. — Еще раз оглянувшись, Шорин зашептал чуть слышно: — Раньше и я не верил во все эти шахтерские сказки, а сегодня, когда к пожару подходил, сам своими глазами приметил: человек не человек, дьявол не дьявол, а кто-то в огненной куртке от перемычки к обходному квершлагу промчался…

— Померещилось тебе. Все померещилось. Устал ты… Температуришь, пожалуй, — стал Валентин успокаивать друга и положил свою руку на его лоб.

Эту легенду слышал и он, и многие другие. Старые шахтеры не верили в нее, а молодежь озорно и заразительно смеялась над чудаками, которые ее распространяли. Валентин считал, что Сосипатр Спиридонович бредит. Действительно, тот лежал с закрытыми глазами, потом сказал уже спокойно:

— И то верно!.. Померещилось…

Дверь открылась — и в комнату медпункта вошел подполковник Кремнев. Он был в шахтерской каске и брезентовом комбинезоне.

— Вы электрослесарь Медведь? — спросил он, подходя к Валентину.

Не дав ему закончить, юноша ответил:

— Я.

— Прошу вас пройти со мной…

Глава вторая

В кабинете подполковника Кремнева была включена лишь одна настольная лампа, и голубой свет мягко и успокаивающе ложился на большой письменный стол.

Начальник городского отдела государственной безопасности любил этот полумрак. Он помогал ему думать, сосредоточенно и подолгу. В такие минуты, а порой и часы, все, казалось, собиралось вокруг него, способствовало проникновению в самую суть выясняемого, докопаться до самого важного.

Валентин сидел в мягком кожаном кресле возле маленького стола, торцом приставленного к большому — письменному. Напротив него устроился подполковник Кремнев.

У подполковнике было молодое, гладко выбритое лицо, нос с маленькой горбинкой и большие серые, очень выразительные глаза, какие обычно бывают у любопытных и веселых людей.

Валентин сидел молча, ожидая вопросов, и думал о том, что он, этот человек, с такими ласковыми и красивыми глазами, наверное, совсем не такой добрый, каким кажется. Вспомнились и слова, брошенные кем-то там, у комбината: «Упекут теперь тебя. Ей-богу, упекут…»

— Значит, Валентин Кузьмич, вы утверждаете, что резали скипу на четыре части, а не на пять? — так же спокойно, как и в начале разговора, переспросил подполковник.

— Я же вам уже говорил, что резал при горноспасателе. Вместе с ним осмотрел место работы. Вместе с ним ушел оттуда!.. Поднялся «на-гора» и больше в шахту не ходил. Вызовите его и спросите!

Валентин волновался. Капельки пота то и дело покрывали его крупный нос, и он каким-то особенным движением ладони смахивал их и потом машинально вытирал руку о ватник.

— Я все понимаю, — продолжал Валентин. — Вы считаете, что я нарушил правила безопасности и боюсь ответственности.

— Я этого не говорил, — перебил его Кремнев.

— Так почему же тогда вы без конца спрашиваете об одном и том же? Почему вы допытываетесь: на четыре или на пять частей я резал скипу?

— Я вас спрашиваю об этом, гражданин Медведь, всего в третий раз, — улыбаясь, поправил его подполковник. Ему нравился этот горячий юноша с почти детским лицом и такой устрашающей фамилией. Кремнев был убежден, что если даже пожар произошел по его вине, то это не