Инженер смерти - Валерий Георгиевич Шарапов

Орлов пожал плечами:

— Мотив — деньги, Аркадий Петрович. Одинокий старик — легкая мишень. Удар был нанесен тонким острым предметом в район виска. Предлагаю не тратить времени, закрыть как типичное ограбление: одинокий старик убит за деньги или ценности. Убийцу мы не найдем, а вот ресурсы потеряем.

Никитин откинулся в кресле, закурил папиросу. Дым заклубился под низким потолком, смешиваясь с запахом старой бумаги и чего-то неуловимого, как отголосок далеких воспоминаний. Орлов был молод, амбициозен, но в его словах Аркадий видел не просто рвение, а расчет — ступеньку к чужому месту. Не спеша с выводами, Никитин задумался: а вдруг здесь одна из тех ниточек, которые тянутся от войны, от теней, что до сих пор не рассеялись?

— Типичное ограбление? — переспросил он, прищурившись. — Может, и нет. Нет мотива — нет ясности. Посмотрим глубже, не торопясь.

Орлов скривился, вздохнул, но вышел молча. Оставшись один, Никитин размышлял, глядя в окно, где сгущались сумерки. Что-то в этом деле его зацепило.

* * *

Вечером, вернувшись в их крохотную квартиру на Сретенке, он рассказал о разговоре с Орловым. Варя сидела за столом, только освободившись от кормления дочери, и руки ее слегка дрожали, выдавая внутреннюю смуту.

— Аркаша, это ужасно. Константин Ильич… Он всегда был таким отрешенным, словно нес в себе какую-то тайну. Последнюю неделю брал одну и ту же книгу — старое издание Гёте на немецком, довоенное, наверное, трофейное. Перечитывал, будто искал что-то скрытое. А сегодня… книги нет. Ни на полке, ни в хранилище. Она словно растворилась.

Никитин замер, глядя на жену. Варя редко ошибалась — ее природное чутье, отточенное за годы работы с людьми, подсказывало то, что ускользало от самых дотошных взглядов оперативников. Он помассировал ногу, опираясь на трость, чувствуя, как в душе разгорается знакомый огонь — смесь упорства и тревоги, что так часто испытывал на войне.

— Книга? — повторил он тихо. — Орлов бы посмеялся, назвал бы это чепухой. Но ты права, Варя. Здесь что-то большее, чем ограбление.

Светлые глаза Вари погрустнели, отражая воспоминания.

— Он иногда просто сидел, уставившись в страницы. «Über allen Gipfeln ist Ruh». О покое над вершинами. Словно это были не просто стихи, а намек на что-то забытое.

Никитин обнял ее, ощущая, как нахлынуло привычное чувство жалости к жене, удушливое, ноющее, наполняющее глаза слезами; в такие мгновения она казалась ему совсем беззащитной, наивной, растерянной, бесконечно светлой и чистой, как ребенок. В каждом человеке ей виделась тонкая, ранимая душа поэта. Даже если этот человек был жестоким убийцей. Многолетнее общение с книгами даром не проходит.

Он прижал ее крепче, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья, и на миг мир сузился до этой крохотной комнаты на Сретенке, где жара июля просачивалась сквозь щели в окнах, а запах каши из миски дочери смешивался с ароматом чая на столе. Варя чуть отстранилась, вытерла глаза платком, и в ее взгляде мелькнула та тихая сила, что всегда помогала ей преодолеть трудности и испытания, выпадающие на долю жены следователя.

— Ладно, Аркаша, — прошептала она. — Не стоит слишком углубляться в это сейчас. Маша ждет.

Никитин кивнул, опираясь на трость — нога отзывалась ноющей болью при каждом движении. Это напоминание о фронте делало его походку тяжелой, мужиковатой, как у старого солдата, несломленного, но помятого жизнью. Внешне он казался грубым: широкие плечи, изрезанный морщинами высокий лоб и руки, огрубевшие от оружия. Сила в нем была та, что выковывается в бурях, — неуклюжая, надежная, способная выдержать удар, но не всегда способная на нежность, как думал он сам о себе в минуты сомнений.

Но стоило ему подойти к маленькой колыбельке в углу комнаты, где Маша, их шестимесячная дочь, лежала, завернутая в легкое одеяльце, размахивая крохотными кулачками, как эта грубость таяла, словно иней под солнцем. Девочка была еще совсем крошкой — светлый пушок на головке, розовые щечки и глаза, большие и доверчивые, что уже узнавали его силуэт. Варя только что покормила ее — миска с жидкой кашей стояла на столе, — и теперь Маша тихонько похныкивала, требуя внимания.

Никитин опустился на колени — движение далось с усилием, трость осталась в прихожей, — и осторожно подхватил дочь на руки, чувствуя, как ее легкое тельце прижимается к его груди. Он был силен, этот мужчина с осколком в бедре и шрамами, спрятанными под рубашкой, но в такие моменты сила обретала иную форму — бережную, почти трепетную. Он мягко покачал дочь, поддерживая головку ладонью, и тихонько напел старую колыбельную, которую слышал от своей матери в далеком прошлом: «Спи, моя радость, усни…» Голос его, обычно хриплый от папирос и усталости, смягчился, стал низким и теплым, как летний вечер.

Маша затихла в его объятиях, ее крошечные пальчики сжали ворот его рубашки, и Никитин почувствовал, как сердце сжимается от этой простой, чистой любви — той, что смывала всю грязь дел, всю тяжесть воспоминаний. Варя смотрела на них с улыбкой, и в комнате на миг повисло то редкое ощущение покоя, когда тени отступают, оставляя место для света. Но даже здесь, качая дочь, Никитин не мог полностью отогнать мысль о сегодняшнем деле — о той ране на виске, о сложенных руках, о книге, что исчезла, как намек на нечто большее. Утром он начнет работать не спеша, но упорно, ради них — чтобы тени не подобрались ближе.

Глава 2. Никаких мотивов

Июльское солнце уже клонилось к полудню, пробивалось сквозь пыльные стекла библиотеки на Кирова, разбрасывая по полкам золотистые блики, словно пытаясь оживить пожелтевшие страницы. С улицы проникал густой, слегка смолистый запах листвы и доносился приглушенный перестук трамвайных колес — вечный ритм города, восстающего из руин.

Варя стояла за своей конторкой, перебирая стопку детских рисунков, оставшихся после утренника; ее худенькие руки двигались неспешно, а в мыслях все еще кружили обрывки вчерашнего разговора с Аркадием — теплые, но с легкой горчинкой, как чай, заваренный на воде из уличной колонки. Коммунальная квартира на Сретенке, с ее общим коридором и гулом соседских голосов за стеной, казалась сейчас далекой, но воспоминание о Маше, завернутой в тонкое одеяльце, грело душу. Варя улыбнулась, представив дочь на руках Елены Ивановны.

Соседка сама предложила помощь, как только Машу принесли в квартиру, сказала, что для старой учительницы нет ничего лучше, чем нянчиться с малышкой. И вот она сидит с ней уже