Инженер смерти - Валерий Георгиевич Шарапов

Стоит у березы. А как я повернулась — тут же отвернулся и зашагал обратно. И все. У меня, похоже, мнительность начинается. Ты же знаешь, как это бывает: шаги мерещатся, чей-то шепот. Я улыбнулась и пошла.

Аркадий перестал помешивать ложкой пюре. Ничего не сказал. Опустил взгляд на дочку — та уже устала и, прижавшись щекой к его груди, рассматривала светлую полоску на столешнице. Он вытер ей губы уголком чистой пеленки, отставил мисочку в сторону.

— Где именно? — спросил он будто бы невзначай. — У какой березы? До подъезда далеко?

— Почти у нашего двора. Я, как всегда, от остановки пошла к арке. Там мальчишки в кости играли, смеялись. Из рупора что-то про зерно говорили. Мне показалось, что я услышала свое имя и обернулась. Он стоял метрах в пятидесяти. И сразу повернулся спиной. Смешно, да?

— Может, и смешно, — сказал Аркадий. — Только ты мне опиши: высокий? толстый? худой? походка?

— Средний. Походка обычная. А черты лица — как бы стертые. Из тех, кто в толпе растворяется. Прости. Я и правда думаю: меня атакуют навязчивые мысли. Еще и солнце било в глаза, пыль… — Варя махнула рукой и уже веселее добавила: — Это моя профессия во всем виновата. Мы, библиотекари, всего боимся — мыши в подвале для нас как диверсанты.

— Профессия тут ни при чем, — тихо произнес Никитин. — Завтра зайду к вам. Посмотрю формуляры старика сам. А ты после смены сразу домой, не кружи. Возьми с собой кого-нибудь из девчонок. Ладно?

— Ладно, — покорно согласилась Варя. — Но ты не делай такие глаза, как на допросе. Я же сказала — скорее всего, ничего не было. Мне просто показалось.

Аркадий оглядел комнату. Из-под двери сквозняк занес запах чужой тушеной капусты. Игрушечная лошадка с отбитыми ушами лежала под кроватью. Вся их жизнь держалась на таких мелочах — тарелка, китель, пеленка. Он поднялся — осторожно, чтобы не задеть стол ногой, — и подошел к окну. Во дворе кто-то тихо наигрывал на гармошке; мелодия ложилась на вечер, как платок на плечи.

— Если он что-то стирал в книге, — сказал Аркадий, не оборачиваясь, — это значит, что он…

— Что — он? — спросила Варя и замерла с полотенцем в руке.

— Да ничего это не значит! — махнул рукой Никитин. — Может, полковник прав? И твой дядя Костя просто старый, больной, зациклившийся на войне человек. И он продолжал свою личную войну с безобидными карандашными пометками, которые давным-давно оставила на полях какая-нибудь чувственная фрау Мэдхеншлоссе…

Варя поставила на стол чайник. Она посмотрела на мужа с привычной теплотой, в которой были и беспокойство, и нежность, и желание поскорее перелистнуть дурной день — чтобы он не прилип к завтрашнему.

— Ты еще на службу? — спросила.

— На сегодня все, — сказал он. — Раз не дергают — значит, все хорошо, Москва жива и здорова… Дочурку спать уложу.

Он взял девочку на руки. Та тихо бормотала что-то, потянулась к его щеке и оставила светлую полоску от яблочного пюре. Он сел на край кровати, покачал ее, глядя куда-то поверх шкафа, туда, где висела карта города с красными линиями трамваев. Варя принялась складывать в стопку высохшие пеленки и распашонки. Вечер сидел на подоконнике и не торопился уходить. И было в этом упрямстве солнца что-то успокаивающее: плохое, случившееся днем, можно оставить за дверью. Можно просто слушать, как во дворе кто-то смеется, как вода плещется в ведре у колонки, и верить, что завтра будет проще. Или по крайней мере честнее.

Глава 5. Гёте на немецком

День стоял вязкий, душный, вдали громыхал гром, листья деревьев застыли в полной неподвижности, словно их приклеили к мутному небу. Трамваи ползли с ленцой, как будто не спешили туда, где их ждали.

Варя расставляла книги после возврата. Подушечки пальцев стали сухими от картона, словно отполированными. Из полосок бумаги она делала закладки, указывая для памяти, какие корешки надорваны и требуют клея.

Мальчишка у стойки просил Майн Рида — кажется, уже в третий раз. Варя достала ему приключения, велела беречь страницы и не загибать и невольно взглянула на дальний стеллаж, где прежде стоял трофейный том Гёте. Полка выглядела так, словно это были зубы великана, да вот только один выбит…

Она не сразу обратила на него внимание. Он вошел тихо, осторожно, будто старался не скрипнуть дверью или половицей. Пиджак потертый, на лоснящихся локтях — блеск. Серая рубашка, ворот застегнут на верхнюю пуговицу. Кепка надвинута на самые глаза. Варя сразу вспомнила вчерашнего мужчину у березы и невольно стала сравнивать. Нет, это другой. Выше и худее. А кепки сейчас так пол-Москвы носит, одни носы выглядывают.

Посетитель бегло осмотрел зал, полки и решительно направился к разделу поэзии.

— Что-то подсказать? — спросила Варя, не выходя из-за стойки.

— Да я сам, — отозвался он, — посмотрю.

Он пошел вдоль полок, не притрагиваясь к корешкам, лишь проводя ладонью по воздуху. Потом все же коснулся нужной секции, задержал руку. По спине Вари прошелся неприятный холодок, как от сквозняка из подъезда зимой.

— Проза или стихи? — спокойно уточнила она.

— Стихи, — сказал он, и это слово показалось совершенно чужим, до отторжения неподходящим этому человеку.

Варя вышла из-за стойки, встала рядом, выбрала на полке сборник немецкой лирики — темно-зеленый, тяжелый — и показала незнакомцу лицевую сторону обложки.

— Тут много хорошего. Переводы изумительные. Шиллер есть. Гейне. Новалис… И Гёте…

Она сама почувствовала, что ступила на некую тонкую и опасную грань, но остановиться не могла.

— Не этот, — с усилием сдерживая раздражение, сказал он. И даже не посмотрел на книгу, которую держала в руках Варя. Снова пошел глазами вверх по корешкам. Взгляд его словно споткнулся о темнеющий провал.

— Есть еще антология любви. — Она достала другую книгу, мысленно умоляя саму себя остановиться и прекратить испытывать судьбу. — Бумага толще, читать удобно. Или могу предложить «Фауста» в сценах. Школьникам нравится, особенно старшеклассникам.

— Мне нужен один, — сказал он тихо, но так, чтобы было понятно: библиотекарь начала его раздражать своими предложениями. — Толстый коричневый том Гёте на немецком языке, без суперобложки. Корешок надорван, буквы поцарапаны у середины. Он вот тут стоял. Вы принесите его — и точка, мне от вас больше ничего не надо.

Варя отступила на шаг, будто хотела открыть ему лучший обзор полок. За перегородкой кто-то уронил металлическую линейку, она коротко звякнула. За дверью на лестнице прошуршала швабра — уборщица гнала воду к порогу.

— А вы наш читатель? — Варя спросила вежливо, как положено интеллигентной женщине.

Он натянуто улыбнулся, сверкнув золотой