Искатель, 2011 №5 - Андрей Ивахненко

Ясноволжск. Сегодня, час назад

...Самая милая моему сердцу музыка — это свист пули.

И ваши снисходительные ухмылки в сиюминутных обстоятельствах категорически излишни: перед вами, увы, не идиот с претензией на титул супермена. Просто если вы слышите скользящее по нервам взыканье, это значит, девять смертоносных граммов пролетают мимо, а это в свою очередь означает, что им никогда уже не сделать в вас дырку.

Элементарно, как картошки начистить!

Однако такие музыкальные этюды хороши лишь в единственном, сольном исполнении. Ну, просвистела ты мимо, ну, разбила несколько тарелок в серванте позади — хватит! Не нужно продолжения концерта, занавес, пожалуйста.

По роду занятий мне время от времени приходится задавать себе один и тот же вопрос: «Почему я не воин древней Скандинавии?» Веселые там жили ребята, на смерть шли, как на праздник, — с радостью. У меня же, чуть загрохочут выстрелы, сердце опускается, выражаясь языком уголовного права, ниже низшего предела. И к этому нельзя привыкнуть, это можно только пережить. Если получится, конечно...

Вот и сегодня дежурный вопрос вновь замаячил передо мной с настырностью дремучего болвана. Огромный вопросительный знак, белесый и полупрозрачный, покачивался испуганным лебедем над двумя окровавленными трупами, где-то под дульным срезом вороненого АПС. Мне показалось, что черный зрачок пистолета уставился на нас с чувством глубокого раскаяния. Дескать, простите, братцы, в первый раз пришлось промахнуться, но больше, клянусь вам, этого не повторится. И вы знаете, я почему-то ему поверил.

В левой руке у меня находился лишь окровавленный нож с широким лезвием. Пистолет мой валялся всего в шаге, но нагнуться и подобрать его не представлялось возможным: черный глаз «Стечкина» продолжал виновато таращиться на своих жертв; я с сожалением констатировал, что выстрел раздастся уже в следующее мгновение.

Боковым зрением я уловил, как напряглась блондинка слева. По-видимому, мысль о грядущем возникла у нас одновременно. Женщина носила замечательное имя — Светлана. И наверняка родители Светланы дарили ей это имя не для того, чтобы через два-три десятка лет увидеть свой подарок выбитым на могильной плите.

Я не знал ее родителей, я также не имел удовольствия быть представленным самой Светлане. Мне тем не менее нужно было закончить то, для чего я сюда приехал, поэтому в последнюю секунду я выронил нож, схватил Светлану за край выреза кофточки и резко потянул на себя, отступая на шаг в сторону. За моей спиной она оказалась, когда два выстрела слились в один сплошной страшный грохот, потрясший бревенчатые стены дома.

В тот миг я успел заметить лишь, как на руку, в которой был зажат «Стечкин», брызжут крупные капли крови, как кисть, сжимающая оружие стальной хваткой, слабнет, как пистолет с дымящимся стволом медленно вываливается из ладони.

А потом был удар. Чудовищной силы удар в грудь, отбросивший меня назад. Тупая боль, оттолкнувшись от ребер, пронеслась по всему телу, отзываясь эхом в каждой его клеточке, и я почувствовал себя летящим в черный колодец. В мрачную бездну, которая только что именовалась дулом того самого «Стечкина»...

Сколько я проплавал в ледяной, тошнотворной мгле, сказать затрудняюсь. Но, очевидно, недолго, поскольку, с трудом придя в себя, ощутил резкий запах пороховой гари. Я лежал на спине, на чем-то мягком и податливом. Из-под меня раздавались тихие, протяжные стоны. Светлана, слава богу, осталась жива.

Я приподнял веки, надо мной склонился мужчина. Встревоженный взгляд выцветших глаз менялся с каждой секундой: увидев, что я жив и здоров, Митрич начал успокаиваться. Левый рукав его рубашки пропитался кровью, в правой руке Митрича был зажат «кольт» Абдуллаева.

Я пошевелился, голос снизу прозвучал глухо и протестующе:

— Может быть, вы с меня все-таки слезете? Или до вечера нежиться будем?

Я дал Светлане возможность выползти на свет божий. Сам с трудом уселся на полу, разорвал на себе рубашку, расстегнул бронежилет. Попытался глубоко вздохнуть, но резкая боль в груди помешала это сделать.

Я тяжело поднялся на ноги.

— Спасибо, Митрич, — проговорил я, кивая на его руку. — Спасибо. Тебе врач нужен. Есть у вас в деревне фельдшер?

— А зачем он мне? Я сам себе и фельдшер и хирург. — Митрич слабо усмехнулся: — Был бы женщиной, стал бы сам себе еще и акушером.

— Ну что ж, ни пуха тебе. А нам уже пора. — Я повернулся к Светлане: — Вы достаточно окрепли? До машины дойти сумеете?

— С какой это стати я должна с вами куда-то идти?! — возмутилась она. — То, что вы закрыли меня от пули, еще ничего не значит. Кто знает, может, вы в машине тюкнете меня чем-нибудь по голове, с трассы съедете и тело в лесу закопаете, чтобы без свидетелей... Вы вообще-то кто такой?

— Меня ваш муж попросил разыскать вас. Но об этом и многом другом — по дороге. Поехали, Светлана Сергеевна.

Я опять посмотрел на хозяина:

— Митрич, здесь ничего не трогай, оперов я вызову сам. До города рукой подать, так что приедут они скоренько. Ты им все расскажешь, ну а я потом твои слова смогу подтвердить. В общем, пожелай нам удачи, что ли?..

Он в ответ лишь неопределенно пожал плечами...

В машине Светлана спросила:

— Куда мы едем?

— В городскую прокуратуру. — Я развернул и сунул в рот абрикосовую карамельку на палочке. — Моя клиентка почти сорок восемь часов просидела на нарах. Через два часа истекает срок ее задержания. Я хочу успеть лично выразить ей свое восхищение и получить благодарность за проделанную работу. А теперь слушаю вас. Начните с самого начала, с того дня, когда впервые увидели Коцоева...

К концу нашего недолгого путешествия, мне была ясна вся картина. Целиком. От и до.

Толкнув массивную дверь, я пропустил женщину вперед, сам двинулся следом. В коридоре перед кабинетом с фамилией «Дубровин» я указал ей на жесткий деревянный стул:

— Присаживайтесь, позже вас пригласят, — и вошел внутрь.

— А еще, Виктория Львовна, — услышал я полный сердечности голос, — примите самые искренние извинения. Но вы должны понимать: такова наша работа — подозревать всех и вся. Благодарить же за скорое завершение дела вы должны...

Я откашлялся, две пары глаз уставились на меня в немом изумлении.

— А вот и тот, о ком писали все газеты, — растерянно пробормотал Дубровин и указал пальцем в мою сторону. — Его благодарите, Виктория Львовна... Что за вид у тебя, дружок?!

Я бросил взгляд в зеркало за дверью. Внешний вид мой действительно требовал объяснений. Правую сторону лица покрывала корка запекшейся крови, рубашка была разорвана, из-под нее выглядывал расстегнутый бронежилет. Не хватало пистолета наизготовку, но