Искатель, 2011 №5 - Андрей Ивахненко

— Долго рассказывать, — ответил я. — Михайлов звонил?

— Звонил.

— Откуда?

— От Гатчина, из ФСБ. Сказал, что там такое, такое!.. А потом обещал рассказать все при встрече. — Дубровин посмотрел на часы. — Скоро должен подъехать... Ну? Так ты порадуешь нас?

Виктория подошла, осторожно коснулась моей щеки.

— Спасибо вам, Иван Петрович, — сказала она. — Если бы не вы, мне пришел бы конец. Я думала, что если еще всего несколько часов пробуду в камере, то сойду с ума. Спасибо...

— Иван! — продолжал настаивать Дубровин. — Не трави душу. Чем все закончилось, я и глядя на тебя могу догадаться. А вот с чего началось?

— С картины, — улыбнувшись ответил я.

— Не понял. С какой картины?

Я достал и развернул очередную карамельку. Перевел взгляд на свою клиентку.

— Вот, Виктория Львовна знает, с какой...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тремя днями ранее

Май на дворе в то утро свирепствовал. Погода стояла сырая, омерзительный ветер пробирал до костей. Девственную лазурь стальным панцирем стягивали хмурые облака, и ползли они настолько низко, что их, казалось, можно было разогнать обычной метлой прямо с крыши моей «хрущевки».

В сторону автомобильной стоянки, где каждое утро дожидалась меня моя «старушка», я двигался не спеша — на работу все равно опоздал. Любочка — мой секретарь и бухгалтер — попытается, конечно, устроить мне разнос, и не слабый, но я за те несколько месяцев, что мы вместе работаем, научился закрывать на это глаза. И тем не менее было бы просто восхитительно, если бы она в конце концов научилась закрывать глаза на опоздания своего патрона. К слову, совсем нередкие.

«Голубка» моя, дряхлая и давно не мытая, встретила хозяина радостным всхлипом отключаемой сигнализации. Совершая ежедневный утренний моцион вокруг машины, я с каждым шагом убеждался, что за минувшую ночь с нею не приключилось ничего злонамеренного: «дворники» были на месте, колеса тоже, фары своими грязными стеклами выражали мне искреннюю признательность за поистине отеческую заботу.

Покончив с обходом, я забрался за руль, запустил двигатель и по улицам, съежившимся от холодов, что насиловали город уже неделю, двинулся в направлении центра, к своему офису.

Предприятие свое — частное сыскное бюро «Надежда» — я открыл семь месяцев назад. Я — это Иван Петрович Панин, тридцатидвухлетний брюнет среднего роста с серыми глазами, внушающим уважение подбородком и отлично развитой мускулатурой. Развитой, впрочем, до разумных пределов. Мозги мои, разумеется, также всегда при мне, и во многих ситуациях пользуюсь я ими вполне рационально — работа в милиции учит этому всех. За редким, правда, исключением.

В прошлом я — оперуполномоченный отдела уголовного розыска УВД Ясноволжска. Проработал на этой должности без малого двенадцать лет, занимался делами об убийствах и тяжких повреждениях. Работа захватывала, увлекала, заставляла отдаваться ей так же, как отдается молодая жена своему супругу в первый месяц их обоюдного блаженства и медовой услады. Все было здорово, все было великолепно.

Но однажды произошел срыв. Я не консультировался у психиатра, поэтому не могу утверждать, являлось ли это нервным срывом, однако в какой-то момент я почувствовал, что устал. Устал от вида трупов, от вида их крови и разбросанных мозгов; меня стали приводить в бешенство ночные вызовы к местам происшествий, вызовы к начальству и ежедневные оперативки. Даже созерцание офицерского мундира мгновенно начинало вытягивать из меня приступы икоты. А уж о деятелях, являвшихся моими постоянными клиентами по долгу службы, говорить, я думаю, не стоит и вовсе.

Я много раз спрашивал себя: «А не рановато ли это со мной? Мне всего-то тридцать с небольшим. Что происходит?» Я задавал и задавал себе эти вопросы и, в очередной раз не найдя ответа ни на один из них, подал рапорт. Истинную причину своего ухода я, конечно же, не открыл никому. Объяснил лишь, что нашел себе другую, более высоко оплачиваемую работу.

Наверное, увольнение мое и было одним из тех немногих случаев, когда свои мозги я использовал не по назначению. Потому что около года назад (день тогда, помню, стоял теплый и дождливый) я почувствовал, что соскучился по всему, чем жил последние двенадцать лет. Меня стала донимать тоска по моим «жмурикам» — неважно, свежие они или «с душком», по звонкам среди ночи, по ребятам из нашего отдела и так далее.

Но... Вернуться обратно я уже не мог. Конечно, включи я задний ход, мою просьбу вряд ли оставили бы без внимания — это не проблема. Загвоздка в том, что задний ход включать я не привык. Так уж несколько неактуально воспитали меня родители, что Ванечка с детства взял себе за установку: сказанное или сделанное пересмотру не подлежит ни малейшим образом. И это не папино или мамино решение, это решение самого Ванечки...

Нет, порой занятно все ж таки иметь столь несравненно чудных старичков.

Итак, дорога назад была закрыта. Но с каждым днем росло во мне желание окунуться в азарт преследования, проникнуться тем неповторимым состоянием, когда до момента, где будет поставлена последняя точка, остается всего один шаг, а ты не знаешь, что этот шаг тебе сулит. Другими словами, мне снова захотелось не просто прикоснуться к делу, а растаять в нем, раствориться без остатка.

Поэтому неудивительно, что решение открыть собственное детективное бюро ничуть не крепло во мне. Зародившись, оно просто провалилось внутрь и тут же ухватилось якорем необходимости за самое дно моей натуры.

Открылся я относительно быстро. Во многом помогли прежние знакомства, кое-где — в кабинетах повыше — пришлось воспользоваться собственным «талантом» убеждения. И семь месяцев назад первый подъезд дома номер четырнадцать по одной из центральных улиц Ясноволжска украсила броская вывеска: «НАДЕЖДА» — Розыск пропавших и частные расследования.». Причем если двигаться по пятому маршруту трамвая от центра, то через три остановки вывеску моего бюро видно очень даже хорошо.

Кстати, вот она, эта вывеска над подъездом, ставшим за семь месяцев почти родным. Посмотрев на часы, я непроизвольно поморщился: мое опоздание составило пятьдесят пять минут. Сейчас меня ждет пронзительный взгляд пары синих глаз и поджатые в раздражении полные губки; прядь каштановых волос обязательно прикроет нахмуренный в негодующей решимости высокий лоб. Мне же, как не раз бывало, придется задрать взгляд в потолок, молча прошествовать в свой кабинет и поскорее прикинуться по уши погруженным в работу, дабы не выслушивать поток сентенций, выдаваемых спокойным, а потому доводящим до белого каления тоном.

Я достал с заднего сиденья репродукцию в рамке, завернутую в плотную бумагу