Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Она старая, — ответил Адам ровно. — Но там она не такая. Там все такие, какими были, когда… — он запнулся, поискал слово, — … когда вошли.

— Адам. Проснись.

— Она в одежде… странной, — продолжил он. — Как будто в солдатской. И от неё сильно пахнет дымом. Не как от костра. По-другому.

Пол ушёл у Антона из-под ног. Ему пришлось опереться ладонью о стену, потому что коридор качнулся, и полоса света от ночника поплыла. Военная форма медика. Дым горящего дома. Адам никогда ранее не видел старых фотографий своей прабабушки Евы. И он точно не знал, что она в сорок пятом году шла с наступающей советской армией на запад по Польше. Ему было всего семь лет. Он боялся варёного лука и умел считать секунды, за которые отец завязывает шнурки.

— Ева, — проговорил Антон шёпотом, сам не зная зачем. — Её звали Ева.

Адам моргнул и проснулся сразу, целиком, как выныривают из воды. Взгляд стал детским, растерянным, испуганным. Он посмотрел на стену, на свои босые ноги, на отца, и подбородок у него задрожал.

— Пап?.. Я опять…?

Антон опустился на колени и крепко обнял его, вдыхая запах детского шампуня и сна, чувствуя, как маленькое сердце колотится под пижамой с динозаврами.

— Всё хорошо, — успокоил он. — Сынок, ты просто ходил во сне. Некоторые люди так делают.

* * *

Лоренцо не спал третью ночь, и в его возрасте это уже было не бдение, а расточительность. Рим за окном давно погас, остались только фонари на виа Джулия да жёлтое пятно света из его собственного окна, одинокое на весь тёмный фасад. Штаб-квартира ордена снаружи выглядела как всякий старый римский палаццо. Облупленная охра, ставни, табличка юридической конторы, которой не существовало. Внутри, на третьем этаже, за столом, помнившим ещё Наполеона, сидел старик и в четвёртый раз за ночь раскладывал перед собой три папки.

Таиланд. Лаос. Мьянма.

Он открыл первую. Деревня Бан Нонг Кхай, провинция Накхонпханом. Сорок три тела в сорока трёх домах. Ни крови, ни борьбы, ни яда. Токсикология чистая. Люди легли вечером и не проснулись. Все, от восьмидесятилетней старухи до двух девочек-близнецов четырёх лет. На фотографиях, а Лоренцо заставил себя смотреть на фотографии, лица были спокойные. Хуже, чем спокойные. Умиротворённые. Так не выглядят жертвы. Так выглядят люди, которые наконец дождались.

Тайская полиция закрыла дело за девять дней. «Массовое самоубийство на религиозной почве». В Лаосе управились за неделю. Двадцать шесть тел, рыбацкий посёлок на Меконге. В Мьянме дело не открывали вовсе. Три деревни. Сто двенадцать человек. Два месяца.

Мир не заметил. Мир никогда не замечал. На это и было рассчитано. Человечество не умело складывать далёкие трагедии в один узор. Но орден существовал именно для того, чтобы складывать. И узор получался в итоге таким, что Лоренцо третью ночь не гасил лампу.

Он отодвинул первые три папки и придвинул к себе четвёртую. Фотографии стен. Снимки сделал местный информатор ордена, монах из Накхонпханома, и через день перестал отвечать. Было видно, что сделаны они на телефон, торопливо, вкось. На снимках были стены храма над деревней Бан Нонг Кхай, и на стенах были символы.

Лоренцо знал эти символы шестьдесят лет. Их различные варианты, вырезанные или нарисованные, орден находил на всех континентах, при всех эпохах. Знаки сделки являлись грамматикой древнего договора, который старше любой из религий, что строили потом свои храмы поверх. Он читал их, как читают родной язык.

Каждый знак был перевёрнут. Перевернут не зеркально или не небрежно, а систематически, с пониманием, как переворачивает формулу тот, кто знает её вывод. Там, где полагалась кровь, был пепел. Там, где знак связывал, знак рассекал. Целая стена, исписанная языком сделки, говорила одно слово: разрыв.

Утром Лоренцо показал снимки отцу Бартоломео. Ему исполнилось девяносто два, и он был архивом сам по себе, человеком, державшим в памяти то, что орден предпочёл не доверять бумаге. Старик долго смотрел, потом снял очки и выдал:

— Я видел такое один раз. На кальке с рисунка тысяча восемьсот шестьдесят третьего года. Калька сгорела при переезде архива из Стамбула, рисунок утрачен раньше. — Он помолчал. — Мой наставник называл их «те, кто разрывает». И крестился. Хотя не верил в крест. Он верил в Неё.

— Что он о них говорил?

— Что они приходят раз в несколько столетий. Что они не хотят договариваться с Ней, не хотят обмануть Её, не хотят занять Её место. — Бартоломео аккуратно, двумя руками, вернул снимки на стол, словно они жгли. — Понимаешь, Лоренцо, все, с кем мы имели дело эту тысячу лет, хотели что-то получить. Чудо, жизнь, власть. Это делало их предсказуемыми. Эти же не хотят «ничего». Их цель, чтобы не было «ничего».

— Уничтожить Форму? — уточнил Лоренцо.

Слова повисли в архивной пыли. Бартоломео посмотрел на него поверх очков.

— Кто-то не хочет платить по счетам, — продолжил он. — Кто-то хочет сжечь весь банк вместе с должниками, вкладчиками и городом, в котором банк стоит.

* * *

Утром квартира «притворялась», что ночи не было. Пахло чуть подгоревшими тостами. Агата опять поставила таймер не на ту цифру. Скрипела половица у кухонного окна, которую Антон всё собирался починить. За окном был тот будничный Париж, который не попадает на открытки: узкий двор, велосипед соседа, пристёгнутый к водосточной трубе с прошлой осени.

Целый год они «собирали» эту жизнь по кусочку, как собирают разбитую чашку, зная, что трещины останутся, но веря, что из неё всё ещё можно пить. Целый год у них получалось. Кофе, остывающий быстрее, чем успеваешь выпить. Смех, иногда одновременный, её и его, над одной и той же ерундой.

Он смотрел, как Адам ест хлопья и болтает ногами под столом, и решал задачу, у которой не было решения. Говорить Агате или нет? Сказать — значит снова вернуть ей тот взгляд, который целый год уходил из её глаз. Вернуть снова ночи без сна, врачей, и осторожные беседы о «пережитом стрессе». Не сказать — значит остаться с этим одному.

— Ты сегодня какой-то… — Агата поставила перед ним кофе и посмотрела внимательно. Она всегда чувствовала. — Плохо спал?

— Приснилась работа, — отшутился Антон. — Одна трагическая бельгийская родословная. Род прекратил свое существование в начале прошлого века. Я пишу статью о ней.

— Кошмар какой, — отшутилась она и поцеловала его.

Адам за столом досчитал хлопья в ложке, посмотрел на отца и ничего не добавил. Он не помнил ночи. Антон увидел это по его утреннему, ясному,