Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

Школа была в трёх кварталах, и они шли пешком. Антон завёл это правило ещё осенью и держался за него, как держатся за поручень. Пятнадцать минут в день, когда сын принадлежал только ему. Адам шагал рядом, наступая исключительно на светлые плиты тротуара и перепрыгивая тёмные, и рассказывал про мальчика Тео, который умеет свистеть в два пальца.

— Пап, — спросил он вдруг, остановившись перед тёмной плитой. — А сны? Они чьи?

— В смысле?

— Ну, вот мои сны? Они только мои? Или их кто-то… присылает?

Любой другой отец улыбнулся бы. Антон почувствовал, как ночной холод снова «трогает» спину между лопаток.

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне снится место, где я не был, — продолжил Адам рассудительно, как объясняют очевидное. — Коридор. Длинный, без конца. И в стенах лица. Много-много. Они не двигаются, но они не картинки. Картинки не смотрят. — Он перепрыгнул тёмную плиту. — А эти смотрят. И одна тётя меня знает. Она хочет позвать, но не помнит, как меня зовут. Я тоже не помню, как её зовут. Так не бывает же с картинками, да?

«Она в форме. В солдатской. И от неё пахнет дымом».

— Это просто сон, — услышал Антон собственный голос — ровный, спокойный, отеческий. — Страшный, но просто сон. Мозг рисует коридор и не рисует дверь, вот и кажется, что конца нет.

Адам посмотрел на него снизу вверх. И в этом взгляде, Антон готов был поклясться, мелькнуло что-то взрослое. Мягкая, почти снисходительная жалость. Так смотрит тот, кто знает больше, на того, кто пытается его успокоить.

— Ладно, — закончил Адам. — Просто сон.

Он произнёс это тем особенным тоном, каким дети соглашаются со взрослыми, чтобы взрослым было не так страшно.

У школьных ворот Адам быстро и крепко обнял его, уткнувшись макушкой в живот, и убежал к пёстрой толпе, ни разу не оглянувшись. Дети не оглядываются. Это привилегия тех, кто уверен, что мир на месте. Антон еще постоял у ограды дольше, чем обычно. Он смотрел на школьный двор, на чужих детей, на решётку ограды, и ловил себя на том, что ищет глазами. Что? Он не знал.

Двор был пуст.

* * *

К полудню Лоренцо сделал то, что откладывал три дня, потому что боялся ответа. Он запросил статус полевого агента по азиатскому направлению. Ответ пришёл через час и был хуже страха. Марко Валенти не выходил на связь одиннадцать дней.

Лоренцо перечитал его короткое донесение, отправленное из Бангкока за два дня до Бан Нонг Кхай. Марко был лучшим из молодых оперативников. Упрямый, быстрый, с той верой в дело, которая у стариков давно перегорела в привычку. Год назад он сам попросился на Восток. Лоренцо тогда подумал, что мальчик говорит красиво. Теперь донесение лежало перед ним, и в нём было три строки:

'Кажется, я нашёл того, кто за этим стоит. Они ждут.

Завтра узнаю больше'.

Одиннадцать дней тишины.

«Они ждут». Лоренцо смотрел на эту строчку, и профессиональная часть его разума, шестьдесят лет разбиравшая чужие донесения, задавала вопрос, от которого холодело в груди.

Кого?

* * *

Орден не любил слова «работа». Там говорили «служение». Антон, знавший цену словам, поначалу морщился. Теперь привык. Дважды в неделю он приходил в неприметную квартиру на правом берегу, где орден держал парижский архив, и делал то, что умел лучше всех на свете. Читал старые бумаги, родословные и церковные книги. Пытался найти списки семей, в которых через поколение кто-то внезапно выздоравливал, а через два — умирал молодым или сходил с ума. Он умел читать генеалогию, как читают нотную партитуру. Не отдельные ноты, а всю мелодию сразу.

В тот день он собирался засесть снова за бельгийскую линию, но вместо этого час просидел над чистым листом, записывая слово в слово, пока не стёрлось, всё, что говорил ночью его сын. Это была старая привычка историка. Показания свидетеля фиксируют сразу, поскольку уже к полудню память лжёт.

«Ты стояла у окна. Нет. Там нет окон».

«Там она не старая. Там все такие, какими были, когда вошли».

«Она в форме. В солдатской. От неё пахнет дымом, как будто горел дом, а она вошла внутрь».

Он смотрел на финальную строчку, когда вошла Клара, молодая архивистка, и положила на стол сложенный лист.

— Месье Леван, вам просили передать из Рима.

«Антон. Прошу, просмотри мои заметки по делу английской королевской семьи. Не срочно. Сара».

Антон перечитал дважды. Два документа. Никакой связи. Ночной морок семилетнего мальчика и рабочий вопрос аналитика из Рима.

Никакой связи, повторил он себе.

Двадцать лет работы с архивами научили Антона Левана одной вещи, которую он сейчас очень хотел бы забыть. Если два документа легли на стол в один день, то это ещё может быть совпадением.

* * *

За девять тысяч километров от Рима, в Камбодже, в деревянном доме на сваях у подножия храма, который не значился ни в одном путеводителе, Тарик Аль-Фахри заваривал чай. Он делал это сам, всегда сам. Старая каирская привычка. Это единственное, что осталось от отца, кроме могилы. Две пиалы. Он поставил их на низкий стол. Одну перед собой, а вторую перед человеком, который сидел напротив и одиннадцатый день не знал, кто он теперь. В дверях бесшумно возникла женщина. Она не входила, просто ждала, и Тарик повернулся к ней.

— Париж, — отрапортовала она. — Подтверждено из двух источников. Мальчик видит сны. Уже месяц, почти каждую ночь. Говорит во сне. Ходит.

Что-то прошло по лицу Тарика. Марко, глядевший на него неотрывно, не смог бы назвать это радостью. Скорее так выглядит человек, услышавший издалека колокол, которого ждал всю жизнь и надеялся никогда не услышать.

— Значит, Она тоже это чувствует, — тихо прошептал про себя Тарик. — Она показывает ему сама. Торопится. Боится. — Он поднялся, и Марко вдруг увидел, какой он усталый. Сорок семь лет, а поднимается, как старик. — Собирайся, Амели. Пора в Париж.

— А он? — женщина коротко глянула на Марко.

Тарик посмотрел на нетронутую пиалу. Потом на человека, который одиннадцать дней сидел перед открытой дверью.

— Дверь открыта, — коротко ответил он. — Как всегда.

* * *

В Риме почти село солнце, когда Лоренцо наконец придвинул к себе телефон. Он просидел над ним почти час. Он знал этот номер наизусть и знал, что стоит за этим номером. Нормальная жизнь.

Лоренцо сам помогал её строить. После всего того, что принесла Леванам история