Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

Теперь он собирался её сломать. Своими руками, одним звонком.

Права не звонить у него не было. Оно сгорело вместе с калькой тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, оно лежало в трёх папках на столе, оно молчало одиннадцатый день голосом Марко Валенти. И было ещё одно, о чём Лоренцо не поведал даже Бартоломео. Строка из единственного уцелевшего документа о «тех, кто разрывает», хранившегося не в архиве, а в личном сейфе магистров, передаваемая от предшественника к преемнику каждые полвека.

Строка, которую Лоренцо надеялся унести с собой, никому не передав:

«…и не одолеют Её ни числом, ни огнём, ни словом, доколе не придёт тот, кого Она не видит».

Он набрал номер. Гудки шли долго, в Париже был вечер, там ужинали, там, наверное, мальчик рассказывал что-то про школу, болтая ногами под столом.

— Лоренцо? — голос Антона был спокойный. Пока ещё спокойный.

— Здравствуй, Антон. — Лоренцо прикрыл глаза. — Прости за поздний час. Нам нужна твоя помощь. Приезжай в Рим.

Пауза на том конце была короткой. Две секунды, три. Но Лоренцо шестьдесят лет слушал чужие паузы и понял, что Антон не удивлён. Антон чего-то такого ждал. Это было хуже всего.

— Что случилось?

— Не по телефону.

Он положил трубку и долго сидел неподвижно. Курьерский конверт лежал на краю стола, запечатанный, готовый. Первым в нём, поверх фотографий и сводок, лежал лист, который Лоренцо составил сам, от руки, потому что некоторые вещи нельзя доверять машинке.

Список погибших. Сто двенадцать имён.

Против четырёх имён стояла пометка: «возраст — менее семи лет».

Глава 2

Он видит все

В Париже Тарик Аль-Фахри всегда чувствовал себя вором. Не потому, что ему приходилось прятаться, а потому, что этот город был создан для жизни, которой у него никогда не было и уже не будет. Кафе на углу, где официант с утра знает твой заказ. Женщина, выбирающая груши у лотка так серьёзно, будто от этого зависит чья-то судьба. Старик с газетой и собакой у его ног. Всё это существовало рядом, на расстоянии вытянутой руки, и всё это было не для него. Он смотрел на чужую жизнь, как смотрят на витрину.

Он сидел в кафе на углу улицы, по которой каждое утро, без четверти девять, проходили высокий сутуловатый мужчина и мальчик в синей куртке. Тарик знал о них почти всё. Папка, которую собрала Амели, лежала в памяти. Бумагу в качестве хранилища данных он запретил использовать давно.

Антон Леван, историк-генеалог. Единственный человек за всю задокументированную историю, который услышал предложение Формы и отказался. Причиной отказа была не внутренняя сила, а скорее — любовь и ужас, что часто одно и то же.

Агата Леван, жена Антона, переводчица, дважды прошла через личный контакт с Формой и осталась жива.

И мальчик — Адам Леван. Тот, кого Она не «видит».

Тарик наблюдал за ними шестой день и всё ещё не мог привыкнуть к тому, насколько это было заметно, если знать, куда смотреть. Он видел нити всю жизнь, как тонкое, невидимое обычному глазу натяжение между Ней и каждым, кто когда-либо за долгую историю человечества был частью сделки. Они висели над городами, как смог. Они тянулись за женщиной с грушами, лежали на плечах официанта, висели на старике с газетой, дотрагивались до каждого пятого в этой стране и до каждого третьего в этом мире. Паутина. Если долго смотреть на неё, то начинала кружиться голова, и Тарик научился не смотреть.

Вокруг мальчика в синей куртке не было ничего. Пустота. Чистый воздух. Дыра в паутине, которая шла по улице, перепрыгивая тёмные плиты, и болтала с отцом. Первые два дня Тарик ловил себя на том, что у него слезятся глаза, как слезятся они, когда из тёмной комнаты смотришь на снег. Тридцать пять лет он видел вокруг только должников. Он уже начал забывать, как может выглядеть свободный человек.

— Они выходят из графика, — сказала Амели, садясь напротив. Она поставила на стол две чашки, которые она всегда брала для правдоподобия, и никогда не пила ни из одной. — Отец сегодня не пошёл в архив. Такси в восемь двадцать, аэропорт, рейс на Рим. Вернётся, судя по билету, послезавтра.

— Орден, — сказал Тарик.

— Да, думаю они, — согласилась она. — Быстрее, чем мы думали. Римский старец умён.

Тарик смотрел через улицу. Без четверти девять уже прошло. Сегодня мальчика вела мать Агата. Он узнал её походку раньше, чем лицо. Это была походка человека, который год учился не оглядываться и так не научился окончательно. Адам шёл рядом с ней и что-то рассказывал, размахивая свободной рукой.

— Сколько у нас времени? — спросила Амели.

Это был правильный вопрос. Вся жизнь Тарика последних лет состояла из этого вопроса. Ритуалы шли по расписанию, точки на карте зажигались одна за другой. Разрыв требовал ещё семи узлов, если не ошиблись в расчётах, а он не ошибался. Всё это было холодной и доступной вычислению арифметикой. Единственным вопросом, который невозможно было рассчитать заранее, являлся мальчик семи лет.

Изначально Тарик планировал подождать ещё десять или пятнадцать лет, дать ему вырасти, разобраться и понять самому, а после сделать выбор самостоятельно. Он обещал себе это в ту ночь, когда впервые нашёл эту крошечную дыру в паутине, прореху размером с детскую ладонь.

Но Она начала показывать мальчику сны.

— Она торопится, — размышлял в голос Тарик. — Она пытается «привязать» его первой. Это не может быть сделка, поскольку сделку он не может заключить. Значит, через то единственное, что видит он сам. Через сны. Через жалость. Она покажет ему лица, покажет его предков, семью, а потом… — он замолчал.

— Потом?

— Предложит ему помочь ей. — он отвернулся от окна. — Добровольно. Изнутри. И у нас больше не будет ничего.

Амели молчала. За шесть лет она научилась различать, когда молчание Тарика означает, что их лидер обдумывает следующий шаг.

— Ты хотел ждать, пока он вырастет? — спросила она тихо.

— Я много чего хотел. — Тарик допил кофе. — Готовь первый контакт. Меня он увидеть не должен. Пока. Пьер готов?

— Готов. Площадка у школы, после уроков там гуляют. Мягко, на людях, три минуты, не больше.

— Две, — сказал Тарик. — И вот ещё что, Амели. Если мальчик испугается, то всё отменяем. Совсем.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Мы убили столько людей, — сказала она ровно. — А отменим