Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Увидев это, Виктор довольно улыбнулся.

– Это я велел Михаилу натопить! – похвастался он.

Нашел, идиот, чем гордиться. Хотел ему сказать, что в тридцать два года не уметь пользоваться газовым котлом теперь уже своего дома – первый признак умственной деградации, да передумал – не хотел накалять обстановку.

Вместо этого предложил открыть окно.

Разгоряченный после выпитого коньяка Романов поддержал меня. А Анечка – нет. Покосившись на кресло, в котором еще вчера сидел Рыльский, она высказала опасение, что в окно может кто-нибудь влезть.

– Кто? – рассмеялся Виктор. – Дядя Максим? Брось! Он уже давно грызет глотки где-нибудь километрах в ста отсюда!

– А вдруг он вернется?

– Не вернется! А если вернется – ему же хуже будет. Ты меня знаешь! Я колья тесал не для того, чтобы Михаил к ним саженцы подвязывал. Правда, – тут Виктор бросил на Романова уничижительный взгляд, – они недостаточно остры для серьезных дел, но ведь и грудь русского упыря тоже, небось, не железная! Я правильно говорю?

Я сказал: правильно. И добавил:

– За исключением того, что упырь Рыльский, по мнению Василия Сергеевича, Константина зубом не трогал.

Не знаю, возможно, с моей стороны было не совсем этично передавать слова, сказанные в приватной беседе, к тому же не совсем трезвым человеком, но уж очень в этот момент мне хотелось осадить Виктора. Смотреть на то, как он с важным видом несет откровенную чушь, было выше моих сил.

Бабушка всплеснула руками.

– Что я слышу?! Вы действительно так сказали? – обратилась она к Романову.

Пьяно улыбнувшись, Романов ответил: да.

– Объясните! – потребовал Коновалов.

– А чего тут объяснять? Вы, как я понял, считаете Рыльского упырем единственно на основании показаний Анны, которая видела, как он то ли пил кровь Константина, то ли, как только что выразился Виктор Анатольевич, грыз ему глотку. А между тем хочу напомнить, что, по заключению эксперта, Константина убили обычным кухонным ножом, который убийца держал в правой руке.

– Да, это так, – после секундного замешательства согласился Коновалов. – Но ведь Рыльский мог сначала убить Худобина ножом, а уж потом…

– Уверяю вас, – приложил ладонь к груди Романов, – он его не только не грыз, он его даже не убивал!

– Почему вы так решили?

– Потому же, почему Виктор Анатольевич не мог убить своего брата, а именно из-за отсутствия отпечатков пальцев на бокалах из-под коньяка… Давайте рассуждать логично. Если убийца стер свои отпечатки с бокалов, значит, он брал их в руки. Так?

– Допустим.

– Что, в свою очередь, указывает на то, что убийца, перед тем как заколоть Константина, пил из них…

– Ну и что? – перебил Коновалов. – Что это доказывает?

– То, что Максим Валерьянович в принципе не мог оказаться в данной ситуации. А не мог он оказаться в ней потому, что, в отличие от меня, грешного, не пьет. То есть совершенно! Он, уверяю вас, серьезно болен. И я, кажется, даже догадываюсь чем.

– Чем? – спросила бабушка.

– Вы когда-нибудь слышали про болезнь под названием порфирия?

– Постойте, постойте! – замахал руками Коновалов. – Если я вас правильно понял, то, по-вашему, Рыльский не мог убить Константина по причине того, что является трезвенником, тогда как убийца, насколько нам известно, перед тем как совершить преступление, пил с убитым?

– Верно.

– Хорошо! – согласился Коновалов. – В смысле, хорошо, если Рыльский действительно закоренелый трезвенник! А если нет? Если он все-таки выпивает? Пусть даже чуть-чуть, в исключительных случаях: на поминках, свадьбах, днях рождения начальства? Что тогда?

Бабушка сказала, что на ее памяти за последние пять-шесть лет таких случаев не было. А я, в свою очередь, напомнил присутствующим о том, как вчера за обедом Максим Валерьянович в категоричной форме отказался от коньяка, предложенного Константином.

– Это что же тогда получается? – спросила Анечка. – Если дядя Максим не убийца, то убийц среди нас, выходит, нет?

Я мысленно поаплодировал ей. Хороший вопрос. А если принять во внимание тот факт, что все мы не далее как вчера дружно признались в убийстве Константина, просто-таки замечательный!

Не успела Анечка закрыть свой прелестный ротик и в ожидании ответа посмотреть на мужа, как Коновалов вскочил на ноги. Делая огромное количество ненужных движений, оббежал стол и, размеренно махая указательным пальцем перед лицом Виктора, проорал, что он не верит ни нам, ни нашим словам, ни нашим алиби.

– Сегодня ровно в пятнадцать ноль-ноль вы все! до единого! по моей команде! займете те места! которые занимали вчера! и станете делать то! что делали ровно сутки назад! Ясно вам?!

Анечка испугалась. Сидя на стуле, она непроизвольно выпрямила спину и сказала: ясно.

– А вам? – Коновалов обратился к Виктору.

– Тоже.

– И вот еще что! – Сжав пальцы в кулак, Коновалов затряс им в воздухе. – Если кто-то вдруг во время эксперимента окажется там, где, по словам свидетелей, оказаться не мог, или чьи-то действия не состыкуются со временем, когда эти действия должны были произойти, – не взыщите! Нагружу по полной программе, кто бы он ни был!

Тут Коновалов внезапно умолк. Удивленно захлопал ресницами и, ничего не говоря, быстрым шагом вышел в коридор.

– Что с ним? – спросила бабушка.

Романов, а потом и Виктор, посмотрев вслед удаляющемуся милиционеру, удивленно пожали плечами.

Всё прояснилось через пятнадцать минут. С зеленым от злости лицом Коновалов вернулся в зал. Сел за стол, взял блюдце с черной икрой, понюхал и сказал, что протухшими продуктами у них в КПЗ не кормят даже ушедших в несознанку преступников.

– Так вот в чем дело! – догадалась Анечка. – А ведь я вас, Борис Сергеевич, предупреждала: не ешьте много икры! Витя съел вчера натощак две ложечки, и вот вам…

Коновалов досадливо махнул рукой: дескать, какой смысл говорить о том, что уже сделано. Вытер пот со лба и попросил открыть окно – жарко.

Я открыл. Не прошло и минуты, как комната наполнилась запахами дождя, скошенной травы, дыма топящейся на соседней улице бани и какими-то тонкими, еле уловимыми ароматами, придающими запахам дождя, дыма и травы особый, ни с чем не сравнимый вкус.

Проветрив комнату, я неплотно прикрыл створку. Развернулся и как бы между прочим заметил, что проводить следственный эксперимент в условиях, когда один из его непосредственных участников событий отсутствует, по меньшей мере бессмысленно.

– А чего это ты вдруг так разволновался? – прищурив глаз, спросил Виктор. – Что, сердечко ёкнуло?

Приложив руку к груди, я ответил, что с сердечком, как и с желудочком, у меня полный порядок. А волнуюсь я не за себя, а за него – моего хоть и двоюродного, но все ж таки дядю. Вдруг окажется, что туалет, в