Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Девочку? – мысли у меня в голове прыгали, и я не понимала, о чем он говорит, не могла связать одно с другим, хотя все было на поверхности.

– Ксюшу. Если их успеют задержать, то, наверное, они сами расскажут, как здесь оказалось ее тело… а кольца, Поля… – его голос дрогнул, и из глаз снова покатились слезы, он схватил мою руку, в которой я все еще держала эти самые два кольца и показал на стену, – посвети сюда. Мой фонарик уже не работает.

Дрожа от предчувствия чего-то страшного, я послушалась его и посветила, но лучше бы вместо меня это сделал кто-то другой. Теперь мне было понятно, почему Паша впал в это странное состояние – не столько от боли, сколько от увиденного. Одно было ясно точно – он, наконец, нашел то, что так упорно искал.

Из стены погреба, из ее влажной глины, смешанной с соломой, проглядывало что-то мертвенно-бледное. Я прекрасно понимала, что это кости, но никак не могла заставить себя открыть рот и задать Паше вопрос, но он ответил, не дожидаясь моих вопросов.

– Это Софья и Михаил. Они там, за стеной погреба, с другой стороны. Это их кольца. Я хотел еще достать вот это, но сил уже не хватает… Помоги…

Он закрыл глаза, и голова его упала мне на плечо. Придерживая его, я стала светить фонариком на стену, слезы застилали мне глаза, и было тяжело понять, о чем он говорил. В конце концов, сантиметрах в тридцати от страшно белевших в стене костей, я уловила какой-то блик и, приглядевшись, поняла, что это стекло.

Через пару минут мне удалось выудить из стены треснувшую стеклянную колбу, за которую зацепился кусок кожи, отороченный мехом – кажется, частицы чьей-то одежды. Все это расползалось прямо у меня в руках, зато вот закрытая сверху колба, похожая на медицинскую, как ни странно, сохранила внутри клочок бумаги. Вынув пробку, я развернула его и стала читать. В двух с половиной метрах над нашими головами, там, на улице, послышались крики – наверху было много людей, гудели моторы, и это означало, что помощь все-таки пришла. Через пару минут нас найдут, еще через некоторое время – придумают, как достать нас отсюда, а пока я могла прочесть письмо из прошлого, которое объяснило почти все.

«Мое имя – Ян Казимир Маховский. Вечером понедельника, марта двадцатого, года тысяча восемьсот шестьдесят пятого от Рождества Христова я убил свою двоюродную сестру – Марину Менцицкую, которую когда-то моя семья прочила мне в жены. Я едва не задушил ее, опомнился было и оттолкнул, и, падая, она ударилась виском об угол стола в кабинете земского исправника Николая Михайловича Колоривова, а через мгновение испустила дух.

Несколько недель Марина притворялась другим человеком – некой Катериной Седельниковой. Не знаю, существует ли таковая в действительности, и также не знаю, как Марине удалось сделать все то, что она сделала, и все же.

Здесь, в городе Пореченске, я находился в ссылке и помогал доктору Розанову до тех пор, пока тарский исправник не попросил Кологривова направить меня в Тару. Приехав туда, я через несколько дней услышал от местных ссыльных о том, что моя сестра Марина находится в Пореченске. Поскольку я ни разу не видал Катерины Седельниковой, я не знал, что она на самом деле является Мариной. Ссыльные говорили о том, что где-то в пореченских лесах на тракте прячутся ее сообщники. Чтобы было ясно, чего я опасался, я должен сказать, что во время восстания в Царстве Польском Марина была известна, как одна из повстанцев, а после шестьдесят четвертого года считалась без вести пропавшей. Прибыла она в Пореченск с недобрыми намерениями: она знала, что исправник Кологривов владеет кольцом нашего с ней деда – пана Казимира Волколака Менцицкого герба Порай. Почему-то она решила, что это Кологривов поджег особняк деда, впрочем, я думаю, что это не так. Все знали, что дед наш был не в себе, как и все мы.

Не знаю, от чего это у нас. Я склонен полагать, что это все из-за кровосмешения. Я заметил, что это появляется у нас в возрасте около двадцати лет, но у некоторых случается раньше. Первые признаки помешательства я отметил у себя еще до того, как начал учиться в Варшавской главной школе, но я дал себе слово держаться и до сих пор редко выходил из себя. Марина, как мне показалось во время нашей роковой встречи, подошла к действительному началу своего помешательства. Впрочем, это было видно еще до восстания.

В последние несколько недель, до того, как я узнал о том, что Марина здесь, я стал чувствовать себя лучше. Дал себе слово жить спокойно, быть добропорядочным подданным империи и короля Александра Второго. У меня здесь появились друзья, которые полюбили меня, несмотря на все то, что я творил. Как бы ни закончился сегодняшний вечер, я всегда буду помнить Гавриила Соболева, Анатолия Розанова и Маргариту Мацевич. И, конечно, Софью, которую я полюбил за ее дерзость, любопытство, за красоту и ум.

Я не хотел убивать Марину, но она угрожала Софье, которую я люблю. Она, конечно, не любит меня в ответ, но это уже и не важно. После того, как все случилось, я отвел Софью в дом ее жениха. Они должны были позвать полицию или отправиться вслед за ее отцом и братом, которые около часа назад выехали из Пореченска – люди, которые прячутся в лесах, могут убить отца Софьи и ее брата. Я боюсь, как бы эти люди не успели сотворить все то, что собираются.

Я сижу здесь, в своем старом доме, с моим котом Маурицием, и молюсь перед большим медным распятием, что висит у меня на стене. Молюсь перед Остробрамской иконой, которую дал мне мой друг Гавриил. Теперь, когда я обагрил свои руки кровью, хоть и гадкой, но все же родной, я не знаю, как мне поступить. Я понимаю, что Софья и Михаил все расскажут исправнику, и всем станет известно, кто такая Катерина на самом деле, и никто не станет вешать меня или отправлять на каторгу. Но жить с такой ношей мне тяжело. Единственное, что удерживает меня от самого страшного греха – это Господь Бог. И еще я не могу бросить своего кота. Поэтому…»

На этом письмо обрывалось. Ян Казимир Маховский – тот поляк-повстанец с дерзким взглядом, сразу предстал перед моим мысленным взором. Так вот, значит, как все было на самом деле. Сердце у