Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– А Хвостов?

– Насчет него не знаю. Но он, видимо, был в курсе, да и Болотов сразу его с этими махинациями сдал. Жаль, что не Хвостов меня на пересдачу отправил, – горько усмехнулся Дима. – Может, так долг закрыли бы.

***

Утром, конечно, в Омск никто не уехал. Большую часть студентов отправили домой через день, нескольких археологов оставили помогать с раскопками в подвале. Марина Викторовна тоже осталась.

– Я все время думала, что это Куликова изобьют местные… – беспомощно повторяла она. Но чтобы Захарьина… Я ведь его так люблю, он такой хороший студент. Я ему даже чуть автомат не поставила на первом курсе. – говорила она нам, сидя в коридоре больницы. – Всегда помогает в экспедициях. Как же так… Что же я скажу в университете, да у нас весь факультет будет в шоке!

Паша тем временем приходил в себя. Недостатка в посетителях у него не было – помимо нас с Ирой и Димой у него бывала и Марина Викторовна, и однокурсники, оставшиеся в Поречье на время раскопок (Оля, правда, уехала, и больше в тот год я ее не видела), и, конечно, милиция. Его долго расспрашивали о случившемся – о том, что видел и слышал. Приходили даже Сережа и Дима и приносили гостинцы от бабушки.

– Мы всем пацанам в деревне рассказали, что ты крутой, как герой боевика! – гордо сказал Дима.

– Ага, ты как Индиана Джонс. Он в фильмах все время в ловушки попадает, но спасается.

– Ну, без вас бы меня тут не было, мужики, – Паша пожал им руки, а они застенчиво и восторженно заулыбались. – Как будете в городе, если вдруг чем-то надо будет помочь, можете мне позвонить – я у вас в долгу.

Он продиктовал мне номер телефона, а я записала его на салфетке и отдала мальчикам.

А потом пришла Ангелина Николаевна.

Пару минут они молча смотрели друг на друга, потом директриса музея многозначительно вздохнула.

– С чего начнем? – грустно улыбаясь, спросила она.

– Слишком много всего. – Паша помотал головой. – Я еще не пришел в себя после того, что мне рассказала Полина о письме Яна Казимира. Почему вы раньше никому не рассказывали о своем родстве с Софьей?

– Представь себе, что мой дед разболтал бы это кому-нибудь в двадцатые. Или в тридцатые. Строго говоря, до пятидесятых о таких вещах лучше было не заикаться, а потом уже просто не было смысла говорить – в этой истории что-то измениться могло только в одном случае: если бы кто-то из нас нашел доказательства невиновности Софьи. Я узнала о нашем с ней родстве незадолго до смерти деда.

– А кольцо? – спросил Паша.

Ангелина Николаевна потянулась к карману сиреневого платья, и вскоре на тумбочке возле Пашиной кровати заплясали зеленые отсветы.

– Дед сказал, что его отдал священник – отец Гавриил Соболев. Отец Софьи оставлял ему на хранение. Теперь вот думаю, что с ним делать. Счастья оно не приносит, как видно.

– Это точно, – пробормотал Паша. – Есть такие кольца…где-то я об одном читал даже… Может, от него избавиться надо? Давайте выбросим его куда-нибудь. Вряд ли вы его захотите в виде обручального носить.

Ангелина усмехнулась и слегка покраснела. Кажется, наши подозрения насчет Соболева были небезосновательны.

– Подумаем. Ты поправляйся главное. Но врачи говорят, что ты молодец.

– Да, сказали, до свадьбы заживет. – Паша улыбнулся. – Знаете, я в детстве думал, ну что за дурацкая поговорка? А теперь оказывается, и правда, главное, чтобы до свадьбы зажило. Кстати, я вам должен еще Софьин альбом показать. Стоп… А ее бювар с фотографиями и рисунками? – вдруг всполошился он. – Как так вышло, что он в хранилище оказался?

– Вот тут не знаю. – Ангелина пожала плечами. – У меня есть подозрения, что он каким-то образом перед исчезновением оказался у Михаила. А уже после того, как они пропали, в этой суматохе его забрали следователи, вместе с другими вещами, увезли куда-нибудь, а потом забросили в архив, а дальше – в библиотеку. Правда, не знаю, почему он моему деду не попался… Там такие хорошие фотографии. А вы заметили, что это ферротипы? Тогда уже и альбуминовые вовсю делали, но эти – на металлических пластинках.

– Так это были ферротипы… – пробормотала я. – А я их дагерротипами посчитала.

Когда все посетители уходили, я оставалась с Пашей. Только тогда мы с ним могли поговорить обо всем случившемся, а больше всего – о Софье и Михаиле. Паше было страшно тяжело принять то, что случилось с ними на самом деле. Мы с ним подолгу молчали, глядя друг на друга, и иногда я видела, как он старается сдержать слезы. Бывало, у меня мелькала мысль о том, что лучше бы мы так и не узнали правду, лучше бы так и думали, что Софья куда-то сбежала и прожила долгую жизнь, но я одергивала себя.

Через три дня после случившегося, все мы, собравшись с силами, двинулись в лес на раскопки. Конечно, никто не надеялся на то, что из погреба под домом за один день получится достать все тела. Так и вышло.

Пашу выписали из больницы и отправили долечиваться домой. В тот день, наконец, закончился дождь, и выглянуло солнце.

– Ну вот, я же говорил, что дождь на Мефодия означает сорок дней ливня. – сказал он, глядя на небо.

– Моя бабушка говорит, что на Ивана Купалу. – ответила я, держа его за руку.

– Некоторые так считают, но на самом деле нет. Помнишь, третьего июля моросило? Никто не придал значения. А потом как пошло…Зато у нас еще целых двадцать дней лета…

После больницы мы с ним сразу же отправились в лес – Паша торопился и хотел видеть, как тела извлекут на поверхность, и мы все же успели. Не знаю, как у него хватило сил все перенести. Я старалась поддерживать его, но меня саму трясло мелкой дрожью. Когда, наконец, археологи завершили свою работу, выяснилось, что, помимо двух колец, они еще нашли при Софье костяную брошь в виде белой розы, а при Яне Казимире – маленькую потемневшую бронзовую икону Божией Матери. Среди нас было мало тех, кто что-то понимал в иконографии, но один из старых преподавателей археологов сказал, что это Остробрамская икона, почитаемая православными и католиками. Потом мы вспомнили, что именно о ней Ян Казимир говорил в своем последнем письме.

***

В конце августа на пореченском кладбище под двумя деревянными крестами похоронили Софью и Михаила. Чуть поодаль от них, наконец, нашел свой покой тот, кто перед лицом смерти смог пролить