Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

– Завтра, когда будет время, глянь, пожалуйста, на вытяжку над плитой, – предложил Хайнлайн, указывая на хромированную громаду над газовыми конфорками. – Но не сейчас, – погасил он порыв рвущегося к работе юноши. – Завтра вполне сгодится.

В зале зазвенел колокольчик – последний посетитель покинул лавку. Когда Хайнлайн убирал со стола, его взгляд задержался на тарелке: паштет был съеден едва ли до половины. Разочарование было горьким, но даже этот уполовиненный кусок был предпочтительнее вовсе пустующих столиков.

– Каштан сегодня можно не поливать, – сказал он Марвину, когда они спустя некоторое время уселись на скамью перед магазином. – Похоже, дождь грядет.

Вечернее небо, затянутое густой синевой, уже собирало над зданием банка свои тучные влажные своды. Легкий ветерок, словно разрывая пленку душного воздуха, трепал зябко дрожащие зонтики у уличной закусочной.

– Ах, этот запах! – воскликнул Хайнлайн, театрально раздувая ноздри. – Ты только вслушайся: аромат влажной земли… Хотя, строго говоря, дождь сам по себе не имеет запаха. Но когда капли его попадают на высохшую почву, когда ветер вырывает из земли пряные молекулы масел и смол, тогда мы чувствуем это предвестие его дыхания, еще до того, как упадет первая капля…

Он извлек из кармана коробочку с сигарами, похлопал себя по другим карманам, безуспешно разыскивая зажигалку, и, сохраняя видимость занятости, убрал их обратно. Мизансцена была сыграна, повторять акт было бы излишним.

– Нам следует навестить госпожу Роттман, – продолжил он вполголоса, словно продолжая диалог с самим собой.

Марвин пригубил свой яблочный сок. Лучи заходящего солнца отражались в линзах его очков, вспыхивая огненными отблесками, будто сами стекла возгорелись изнутри.

– Вдруг ей потребуется помощь, – объяснил Хайнлайн, избегая называть по имени то, что очевидно витало в воздухе. – Она ведь с трудом передвигается, а теперь, когда…

Фразу он не успел окончить. Мысль о том, чтобы озвучить смерть Никласа Роттмана, казалась ему не только безвкусной, но и нечестивой — словно пытаться произнести нестерпимое вслух. Марвин же, в своей немногословной непроницаемости, не спешил нарушать молчание, да и сам не вздумал бы заводить разговор об этом, и Хайнлайн не собирался насильно врываться в эту тишину.

Что касалось мотива Марвина, то Хайнлайн мог лишь о нем догадываться. Но их связывало молчаливое соглашение, тайный пакт – будто то, о чем не говорят, не происходило вовсе.

Ветер усилился. Каштан зашумел листвой, зонты у закусочной панически затрепетали. Госпожа Лакберг, владелица копицентра по соседству, спешно заперла дверь, кивнула Хайнлайну на прощание и поспешила к оперному театру. Ей навстречу шествовали две женщины из муниципального контрольного ведомства.

– Пора бы тебе отправляться домой, – сказал Хайнлайн, поднимаясь. – Не хватало еще, чтобы ты промок.

Марвин молча отправился прочь. Норберт тем временем запер магазин и вернулся на кухню. Соскребая последние черные полосы с плитки, он краем глаза следил за тем, как за окнами проходят те самые женщины из контрольного ведомства. Первые крупные капли посыпались на тротуар, оставляя темные пятна на камне, разбивались о стекла припаркованных автомобилей. Почти все машины имели законные разрешения – парковочные талоны или карточки местных жителей.

Лишь под стеклоочистителем небесно-голубого «Мерседеса» дрожал на свежем ветру белесый клочок штрафной квитанции.

Глава 23

И этой ночью Хайнлайну вновь дурно спалось. Сон его был тяжел, мучителен, полон липких неуловимых видений, которые, однако, рассыпались при пробуждении, оставляя лишь глухой, грызущий осадок. И когда на рассвете он, весь в холодном поту, сползал со своего узкого ложа, в котором в последнее время каждая складка простыней казалась ему оковами, тело его отказывалось повиноваться, словно за ночь кости наполнились свинцом.

В кухне он действовал механически, точно в дурмане, выполняя давно отработанные движения. Когда же извлек из духовки форелевые паштеты – задуманные, по замыслу его уязвленного тщеславия, как миниатюрные отражения луковичных куполов русских соборов, – результат явился оскорбительно банальным: безликость их форм обескураживала.

Сквозь тишину раздалось резкое, как царапина по стеклу, хриплое шипение детской радионяни. Хайнлайн, встрепенувшись, поспешил наверх. В узком лестничном пролете его встретил отец – седой, иссохший, с лицом выцветшей гравюры, – твердо уверенный, будто направляется на партийный вечер вместе с покойным отцом Кеферберга и заместителем районного руководителя СНМ[13].

Хайнлайн бережливо сопроводил старика обратно в квартиру, помог облачиться в чистую пижаму, усадил его перед телевизором, где тот, удовлетворенно урча, погрузился в созерцание очередной программы.

Спускаясь обратно, Хайнлайн замешкался на пролете ниже и, поколебавшись, решился позвонить в дверь госпоже Роттман. Долго никакого ответа не было; лишь спустя несколько мучительных мгновений в глуши квартиры послышались шаркающие шаги. Дверь отворилась, и Хайнлайн, заранее зная, что его ждет, задержал дыхание, чтобы потом вновь осторожно задышать ртом и избежать первого удара вонючей волны.

На его дежурный вопрос о судьбе сына последовал резко отрицательный ответ. Его вежливое предложение быть полезным встретило холодный прищуренный взгляд, полный немого укора.

– Мы ведь соседи, госпожа Роттман. Если вам что-то понадобится…

– Сигареты, – отрезала она.

Он едва успел осведомиться о марке, как дверь с глухим щелчком затворилась перед его носом, оставив его наедине с эхом лестничного пролета. Спускаясь в магазин, Хайнлайн поймал себя на том, что в глубине его сознания сгустился неясный, замасленный комок мысли, который, пока он преодолевал последний пролет, переплавился в тревожное предчувствие.

Марвин уже сидел снаружи со своим стаканом яблочного сока. Хайнлайн опустился рядом, и слово наконец обрело форму.

– Люди должны помогать друг другу, – сказал он негромко, будто проверяя на вкус звучание этой банальности. – Госпожа Роттман беспокоится о своем… – Он откашлялся. – Так или иначе, она нуждается в поддержке, и мы обязаны ее оказать. Если, несмотря ни на что, она все-таки подаст заявление о пропаже…

Хайнлайн изрек это мимоходом, как бы между делом, однако Марвин поднял голову и посмотрел прямо на него. Сквозь стекла очков его глаза казались увеличенными до карикатурности, как будто сам смысл вопроса был вытравлен и оставил лишь гипертрофированный контур.

– Она одна, Марвин. Совсем одна в своей квартире. Никто не должен оставаться наедине со своими страхами. Если о ней позаботиться, если она почувствует живое участие, быть может, ее мысли сменят направление…

На противоположной стороне улицы с грохотом разгружался фургон. Мужчина в поварском кителе, с сигаретой, прилипшей к уголку рта, выгружал ящики с замороженными шницелями и фасованными сосисками для закусочной.

– Раньше все было иначе, – вздохнул Хайнлайн. – Люди помогали друг другу. А если возникала беда…

– Двадцать пять, – бросил Марвин, не меняя интонации.

– Ладно, как скажешь. Так вот…

– Евро, – уточнил парень и достал из нагрудного кармана свернутый вчетверо штрафной листок, указав