Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

Рыхлый иней хрустел под подошвами, словно битое стекло. Рука почти сразу нашарила искомый предмет. Хайнлайн молниеносно развернулся, вырвался обратно в коридор и жадно вдохнул теплый, как парное молоко, воздух погреба, в котором обычно даже в разгар лета веяло прохладой и влагой.

Он вздохнул от облегчения: за исключением того, что на миг в конусном луче фонаря возник носок Морлока с торчащим сквозь дыру большим пальцем, воспоминаний, достойных ночных кошмаров, не прибавилось. Вид всего этого был мерзок, но терпим.

Сумка, обросшая толстой ледяной коркой, обожгла пальцы пронизывающим холодом. Потребовалось несколько отчаянных попыток, прежде чем раскрылась застежка, – и облегчение мигом уступило место ужасу.

Внутри оказался лишь кошелек. Сорок евро мелкими купюрами. Водительское удостоверение. Удостоверение личности. Какая-то квитанция с заправки. И дюжина парковочных билетов, оплаченных перед входом в его лавку и зачем-то сохраненных. Все это выглядело как мелкая издевка судьбы.

Впервые за все это время Хайнлайн почувствовал подступающее желание сдаться, прекратить игру. Силы покидали его. Мысль о том, чтобы вновь войти в этот ледяной мавзолей, вызвала конвульсию, переросшую в сдавленный всхлип.

Еще раз он этого не вытерпит.

Один-единственный звонок в полицию – и круг ада разом замкнется. Он даже знал, кому нужно позвонить: маленькому лысоватому главному инспектору, бывшему некогда его коллегой по гастрономическому цеху, чья визитка до сих пор покоилась в блокноте под кассовым аппаратом.

Хайнлайн томился желанием излить душу этому человеку – не только знатоку тончайших вкусов, но и человеку бывалому, проницательному, чье понимание, несомненно, отличалось бы редкой чуткостью и тем редким благородством, что возникает лишь в соединении пытливости ума и благожелательности. О, не будет пощады – ее и не нужно. Сам Хайнлайн считал свою вину заслуженной, и перспектива заключения манила его не как наказание, а как блаженный отдых. Тюремная койка представлялась ему не жесткой доской, но благословенным ложем, на котором он наконец сможет уснуть. Просто уснуть…

Но что будет с Марвином?

Сжав челюсти до боли в висках, он вспомнил строки, когда-то написанные для Лупиты: «Не поступай по своеволию, но соверши поступок ради тех, кого любишь».

Мысль о Марвине вернула ему хоть крошечный, но все же огонек решимости и силы.

Собрав волю в кулак, Хайнлайн вновь распахнул дверь, упрямо противостоя морозному дуновению, ударившему ему в лицо. В мерцающем круге фонаря и стены, и пол сверкали хрупкими кристаллами инея. Носок Морлока вновь выделялся в луче света, но теперь Хайнлайн заранее зажмурил глаза.

Присев, он нащупал окоченевшие брючины; его дыхание повисало в звенящем воздухе белыми облаками. Пальцы обнаружили твердую выпуклость в кармане. Попытка залезть внутрь ни к чему не привела: ткань, ставшая ломкой, не поддавалась. Оставалась грубая, но верная мера: он разорвал промерзший материал. И вскоре держал в своей онемевшей ладони два ключа. Не от голубого «Мерседеса», конечно, а, скорее всего, от входной двери и номера в пансионе Кеферберга. Не больше.

Каждое движение причиняло физическую боль. Пальцы не слушались – тщетно он пытался отогреть их; дыхание резало легкие, как стеклянная пыль. Хайнлайн судорожно согревал ладони подмышками, вслепую шарил дальше – и вдруг нащупал поверхность, шероховатую, будто наждачная бумага. Боясь увидеть больше, чем готов был вынести, он все же приоткрыл глаза. В свете фонаря блеснул костлявый подбородок Морлока. Хайнлайн сдавленно вскрикнул, отпрянул, но усилием воли сосредоточился на выпуклой груди покойника.

Внутренний карман пиджака. Последняя надежда.

Он подцепил лацкан, будто поднимал дощечку. Пиджачный материал потрескивал, как ломкий сухарь. Беспомощно подергивая ткань, Хайнлайн натужно боролся с оледеневшими швами, пока наконец пиджак не разошелся с отвратительным хрустом. Хайнлайн, потеряв равновесие, отлетел назад, рухнув в мешок с мусором. Казалось, что его кожа растворяется в кислоте.

У самых его ног сверкнул хромированным логотипом искомый черный брелок от «Мерседеса». Рядом поблескивало нечто знакомое – кусочек паштета, выпавший из мусорного мешка. Тот самый «Подсолнух» – словно инкрустированный алмазной пылью, еще прекрасней, чем осталось в памяти. Не раздумывая долго, Хайнлайн поднял ключ, сжав его в оледеневших пальцах, и, дрожа, сам поднялся, преисполненный внезапной гордости: очередная проблема решена – не случайностью, а решимостью и мужеством.

До выхода из камеры оставалось несколько шагов. Светлое пятно, проникавшее из открытой двери, манило его, подобно тропическому солнцу у входа в ледяную пещеру. Холод, цепкий и зубастый, вполз ему под кожу, въелся в кости, как терпкий яд, – и все же ему оставалось лишь следовать собственному следу, всего несколько шагов, сущий пустяк…

Но на ледяном, отполированном до стеклянного блеска полу он поскользнулся, сделал неловкий выпад, балансируя, как марионетка с перебитой нитью, и, шатаясь, все же удержался на ногах. Страх – тот старый бессловесный страх, что, как и в случае с Адамом Морлоком, ему снова предстоит узреть тело, обратившееся в безмолвие, – не оправдался: Никлас Роттман, по-видимому, лежал правее, чем ожидалось.

Хайнлайну грезилось, как он обхватывает пальцами теплую чайную чашку в первый миг возвращения к жизни. Он повернулся к двери, чтобы закрыть ее, – и не сразу, но отметил нечто на ее внутренней стороне. Следы. Точнее, царапины. Свежие, острые, кровавые. Волокна утеплителя торчали из-под разодранного железа, словно гнойные вены. Поначалу Хайнлайн подумал о когтях животного, но затем увидел обломки человеческих ногтей.

И, вопреки собственному запрету, все же поднял фонарь.

Вот почему тело Роттмана оказалось не на том месте…

Никлас Роттман дополз до угла – справа от двери, – чтобы там, в тени металла, умереть. Он лежал, свернувшись в позе эмбриона, на полу, покрытом тонкой, мутной коркой льда, обхватив руками подогнутые колени. Веки его были опушены инеем, ресницы сверкали, как стеклянные иглы. Ворот мундира был поднят до подбородка, фуражка надвинута до ушей – он сделал все что мог, чтобы обмануть холод, спастись от его тугого, безжалостного объятия.

«Боже правый! Он был еще жив, – в ужасе подумал Хайнлайн. – Значит, удар током не был смертельным…»

Взгляд Роттмана был устремлен прямо на Хайнлайна – так, будто он ждал именно его. Под слоем белесого инея в его глазах читался укор. На щеке заледеневшей дорожкой пролегла слеза.

Из-под рук Роттмана выглядывал комок шерсти. Вероятно, вначале он отчаянно пытался освободиться – дергался, боролся, звал, – а потом, быть может, понял: отсюда уже не уйти. И тогда он прижал к себе мертвую собаку, стиснул ее в объятиях, как напуганный ребенок – изношенного плюшевого медвежонка, последнего спутника на краю темноты… Может быть, слабо надеялся Норберт Хайнлайн, это хоть немного утешило его.