Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

Хайнлайн обернулся:

– Простите?

– Консистенция. – Пайзель указал вилкой на ломтик паштета, лежащий на его тарелке. – Ощущается каждый компонент. Вероятно, – повторил он, пережевывая, – потому что он прямо…

– …из холодильника?

– Именно, – с готовностью подтвердил Пайзель. – Из морозилки, верно? Необычно, но именно поэтому, – он поднял вилку, – изумительно!

У Хайнлайна сжалось сердце.

– Что касается внешней формы, то вы превзошли сами себя, – причмокнул господин Пайзель. – Вот эта живописная головка подсолнуха… – Он слизал крошку с уголка губ. – Неужели вы вдохновлялись Ван Гогом…

Его слова потонули в хлопке двери. Хайнлайн, стремительно выбежавший из магазина, прислонился к стене возле почтовых ящиков в подъезде, бледный как полотно. Видение умирающего Адама Морлока въелось в его память, и он тщетно пытался вытравить его из измученного сознания. Уперев руки в бедра, Хайнлайн согнулся, и его стошнило на старые плитки.

Глава 27

Дорогая Лупита!

Благодарю тебя за письмо, которое, как всегда, меня очень обрадовало – не говоря уже о фотографии. Я изумлен тем, как ты выросла!

Как прекрасно, что колодец наконец починили. Видишь ли, одними лишь усилиями и отвагой добиться многого, конечно, возможно, но ничто не достигается без терпения. Даже, казалось бы, в безвыходные минуты необходимо сохранять стойкую уверенность.

Совсем недавно, дорогая Лупита, я сам оказался в положении, которое без тени преувеличения мог бы назвать угрозой своей собственной жизни. Все выглядело безысходным, и я признаюсь тебе откровенно: я уже смирился с потерей всякой надежды. Что это было – случайность или рок? – не возьмусь судить. Но в самую последнюю секунду пришла неожиданная помощь.

Запомни, дорогая Лупита, часто приходится жертвовать собой ради других. Порой это происходит даже неосознанно, и суть жертвы от того ничуть не умаляется. Напротив: невольная жертва, принесенная без расчета, сияет особой чистотой, и принесена она была не столько ради меня, сколько ради Марвина. Так было и в моем случае. Я спасен не только для себя, но – в первую очередь – для Марвина, который, как всегда, передает тебе сердечный привет!

Твой папа Норберт

P. S. Известие о том, что крыша твоей школы грозит обрушиться, вызывает у меня, как ты можешь себе представить, глубокую тревогу. Прилагаю чек – и вношу, по мере своих скромных возможностей, посильный вклад.

Хайнлайн еще раз пробежался глазами по строчкам, аккуратно сложил письмо и вложил его в конверт. До сих пор он ни на секунду не сомкнул глаз, и теперь, когда за окном постепенно разгорался рассвет, пытаться уснуть было уже попросту бессмысленно.

Хайнлайн потянулся в кресле и потер затекшую шею. Прошедшая ночь была под стать тому узлу, что стягивал сейчас его затылок: клубок решений, принятых в форсированном порядке, и поступков, не терпящих отлагательств. Ноющие мышцы, однако, были отнюдь не последствием физических усилий вчерашнего вечера и были не столь уж значительны. Несчастный господин Пайзель, несмотря на свое крепкое телосложение, весил заметно меньше громоздкого Адама Морлока. Так что переместить его в подвал, погрузить в лифт, а затем доставить к заветной двери холодильной камеры оказалось делом весьма выполнимым.

Но душевная тяжесть… О, она перевесила бы и дюжину Морлоков.

В письме своей подопечной из Сомали Хайнлайн рассуждал о случайности и судьбе. И то и другое, безусловно, относилось к тому самому случаю. То, что из всех паштетов господин Пайзель выбрал именно тот, в котором таилась ядовитая смесь, – это было… как бы выразиться… каприз статистики, да, и маловероятная случайность. Но этим все не исчерпывалось. Слишком многое складывалось в слишком странном порядке.

Вспомнить хотя бы само появление этого паштета-подсолнуха, столь же прекрасного, сколь и зловещего.

Было ли то судьбой, что именно тогда, после недель творческого истощения, рука Хайнлайна сама потянулась к старому образцу, к спасительному шаблону, когда вдохновение ускользало? Почему именно этот кусок не был уничтожен, как планировалось, а остался в витрине? Уж не нарочно ли бедный господин Пайзель выбрал именно тот миг, когда работа была завершена?

Случайность? Провидение? Или, быть может, незримое покровительство какого-то хитроумного демиурга, собравшего эти совпадения, как ребенок собирает бусы?

Хайнлайн, уставший до мозга костей, склонялся к мысли: это было все разом. И даже больше. Какая-то злая музыка событий, в которой его роль оказалась незначительна, но неизбежна.

И не было ли это самой судьбой, что Хайнлайн так и не убрал из витрины и не уничтожил окончательно ту смертоносную, безупречно эстетическую жемчужину? Разумеется, это следовало бы сделать, но после шокирующих известий он, что вполне понятно, был занят совершенно другими вещами… Что это было – случайность, рок, провидение или сама судьба? Наверное, всего понемногу. «Во всяком случае, – подумал Хайнлайн, – это было явно больше, чем просто цепь несчастных совпадений».

По крайней мере, после долгих размышлений в одном ему пришлось себя упрекнуть: даже в этот роковой раз, несмотря на старание, несмотря на дотошность, итоговая работа не достигла визуального совершенства первообраза. Свежие, вполне съедобные паштеты, приготовленные этим утром, вышли, конечно, весьма аппетитными, но они все же не могли сравниться с игрой цветов и пропорциями эталона. Господин Пайзель попросту выбрал самый привлекательный кусок, и тем самым его художественный вкус сыграл с ним злую шутку.

Он был безнадежно обречен. Паническое бегство Хайнлайна в подъезд объяснялось довольно просто: он слишком хорошо знал, что с ним должно было вот-вот произойти и что ничто на свете не могло этого предотвратить. Агония Адама Морлока сотрясла его до костей, и еще одну подобную сцену он вряд ли смог бы вынести, не потеряв окончательно своего и без того расшатанного рассудка.

Как бы он тогда смог заботиться о Марвине? А его отец? Старик в соседней комнате, в своей скрипящей постели, все еще диктовал во сне письма своей секретарше – госпоже Купке, сбежавшей сорок лет назад в Западный Берлин, – уверенный, что обращается к директору мясокомбината.

Пайзель умер буквально за несколько минут. Но куда больше времени потребовалось парализованному Хайнлайну подняться с колен, где его руки, горло, желудок сотрясались в рвотных спазмах. Вынужденный очистить плитку от содержимого своего желудка, он провел некоторое время в торговом зале, вслушиваясь в полуобморочную немоту замершего дома. Лишь когда ему вспомнилось, что Марвин может появиться с минуты на минуту, он собрал все остатки мужества и, шатаясь на ватных ногах, побрел на кухню.

Из комнаты отца доносился скрип кроватных пружин. Старик ворчал, что так называемое калужское филе из телятины на поверку оказалось залежалым, стоило на четыре