Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

И тут же стер все это.

Нет. Нет. Границы оставались границами, даже на краю пропасти. Хайнлайн облизал соленые капли пота с верхней губы, отчаянно роясь в своей памяти в поисках менее вульгарного, но все же достаточно едкого слова, способного взбудоражить госпожу Пайзель. Наконец он начал все сначала: «Рад, что ты наконец ушла, ты…»

И что дальше?

«…толстая корова», – вырвалось у него наконец. Подходяще? Возможно. Оскорбительно, но без пошлости. Это казалось не таким уж страшным, хотя сути дела не меняло. Норберт Хайнлайн не припоминал, чтобы когда-либо позволял себе подобную грубость, – а теперь решился на такое, и притом письменно… Он добавил три восклицательных знака, отправил сообщение и, не раздумывая, швырнул в канал сначала очки, а следом за ними телефон. Затем поправил волосы и поспешил на вокзал.

На поезд Хайнлайн успел буквально в последнюю минуту – и, садясь в вагон, сгорал от стыда.

* * *

На улице уже светало. Хайнлайн с трудом поднялся на ноги, открыл окно и вдохнул прохладный, бодрящий утренний воздух – свежий и неумолимый. В соседней комнате его отец ворочался на своей кровати, бормоча упреки советской торговле. Над сквером у забегаловки защебетали птицы, оживали первые бутоны. Неоновая вывеска над закусочной погасла, ставни были плотно закрыты. Сонный старик-продавец с безучастным лицом лениво заметал мусор между стойками.

Часы над киоском показывали чуть меньше половины пятого. Хайнлайн на цыпочках прошел в ванную и тщательно смыл под душем помаду с волос, словно смывая самую суть совершенного им греха. Затем, тихонько выбравшись из квартиры, спустился на кухню и приготовил простой лососевый паштет с соусом из кервеля[15]. Времени на эксперименты у него не было, но блюдо получилось достаточно аппетитным, чтобы ровно в девять утра двери «Лавки деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» вновь распахнулись, даря клиентам возможность приобщиться к отменному качеству.

Глава 30

– Честное слово, я это ценю, – сказал Иоганн Кеферберг, указав взглядом в сторону пластиковой корзины, которую Хайнлайн только что с усилием водрузил на потертый ковер перед стойкой рецепции. – Но смысла в этом, увы…

– За мраморный шпик я сделаю тебе уступку, – отозвался Хайнлайн, распрямляясь с тихим стоном. – Брынза была уценена, а варенье…

– Норберт, – перебил его Кеферберг, сдержанно, но твердо.

– …не из дешевых, признаюсь, зато… – упрямо продолжал Хайнлайн.

– Прошу тебя, выслушай.

– …оно великолепное. Груша с розмарином, Иоганн. – Он щелкнул пальцами. – Твои постояльцы будут в восторге. А по поводу счета…

– Позволишь ли ты мне вставить хоть слово? – устало спросил Кеферберг. Оторвавшись от книги счетов, он снял очки и впервые уткнулся в него открытым взглядом.

– Разумеется, – пожал плечами Хайнлайн, как бы давая ему великодушное разрешение.

– Очень мило с твоей стороны, – процедил Кеферберг с оттенком сарказма.

Солнечный луч пересекал вестибюль под косым углом, сверкая на циферблате старинных часов, в огранке хрустальных ваз, в серебряных рамках, заключавших застекленные исторические фотографии с желтизной по краям, развешанные вперемежку на всех стенах. В этой акварели, где в полудреме кружились пылинки, Иоганн Кеферберг – в своем неизменном накрахмаленном воротничке, в шерстяном жилете и строгом галстуке – выглядел так, словно кто-то случайно позабыл убрать его из антикварной лавки вместе с мебелью эпохи Вильгельма II.

– Ты говорил о гостях, – начал он.

– Ну да, я…

– Позволь мне, пожалуйста, закончить.

Хайнлайн развел руками в жесте извинения, за которым таилась легкая, рефлекторная обида.

– У меня нет гостей, Норберт. – Голос Кеферберга звучал почти спокойно. – Если не считать господина Морлока, разумеется, – добавил он с горькой ухмылкой. – Впрочем, он исчез, забыв заодно оплатить счет. Его вещи по-прежнему в номере. Я…

– Его вещи? – Хайнлайн напрягся. – Какие именно?

– Сейчас говорю я! – отрубил Кеферберг и выждал паузу, словно собирался с силами. – Дело не только в том, что я не в состоянии оплатить этот ящик деликатесов, – он указал подбородком в сторону корзины, – но и в том, что попросту не нашлось бы ртов, которые всем этим можно было бы накормить.

На лестнице послышался скрип: старуха, опираясь на руку своего дряхлого спутника жизни, осторожно спускалась вниз. Словно по щелчку пружины, Кеферберг преобразился: живой, заботливый, он помог им дойти до завтрака, приветствуя их с учтивой вежливостью, как актер, отдающий последний поклон. Когда дверь столовой за ними закрылась, улыбка его, столь тщательно вылепленная, словно растаяла на гладко выбритом лице.

– Да, да, – сказал он, перехватывая взгляд Хайнлайна, – это семья Павлак. Они приезжают сюда каждый год на годовщину смерти дочери. Она похоронена на городском кладбище. Им обоим за девяносто. Полагаю, это их последний визит. – Он с иронией оглядел корзину. – Учитывая, что их набор зубов вряд ли справится с мраморным шпиком, а у госпожи Павлак аллергия на рыбу, тут даже икра окажется избыточной. Медом из фиников можно будет, пожалуй, подсластить их мятный чай. А варенье… – он театрально почесал лоб, – варенье предложу им к манной каше. Груша с… чем это там? С чабрецом?

– С розмарином, – выдохнул Хайнлайн.

– Конечно, они подпрыгнут от радости! Восторгу их не будет предела!

Между ними повисла прозрачная тишина. Наконец Кеферберг вздохнул:

– Прости, Норберт. Я знаю, ты хочешь мне помочь. Но напоминаю: я у тебя ничего не заказывал.

– Я думал…

– Знаю. И высоко ценю это. Но толку не будет.

У Хайнлайна к горлу подступил комок, и он почувствовал, как в нем сжимается нечто болезненно предсказуемое.

– Все кончено, – сказал Кеферберг, спокойно, без надрыва. – Я закрываю пансион.

– Когда?

– Как можно скорее. Я откладывал это слишком долго. Теперь, пожалуй, уже поздно.

Затем он объяснил, как банк отказал ему в новом кредите, а вдобавок еще и перекрыл доступ к перерасходу. Средства были нужны отчаянно. Пришлось занять.

– Мне срочно нужны были деньги. Надо ведь как-то выкручиваться. Вот я и занял их кое у кого…

– И у кого же? – спросил Хайнлайн.

– Это мое личное дело, – уклонился Кеферберг от ответа. – Срок – до конца месяца. Надеюсь, распродажа хлама покроет хотя бы часть.

– Сколько? – спросил Хайнлайн.

– Это уж мои заботы, Норберт. Я сам вляпался в эту кашу, так что и расхлебывать ее придется мне одному…

– Сколько, Иоганн?

Когда цифра была названа, Хайнлайн молча развернулся и вышел.

Вернулся он немного позже с коробкой для вина подмышкой.

– Сколько там? – выдохнул Кеферберг.

– Около шестидесяти тысяч.

– Шестидесяти?! – Он бросил быстрый взгляд в коробку. – Но это же… это вдвое больше, чем требуется!

– Остальное вложишь в дело. Поддержишь предприятие.

– Как же я когда-нибудь смогу тебе это вернуть? –