Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

– Ехал сюда, в Полынное. Возвращался из заморского града Флоренции, где обучался искусствам.

– Как же, как же! Наслышаны. И десятский сто раз повторил. Один странствовали?

– Один… Вернее, с ямщиком. Разве на почтовых каретах велено по одному странствовать? – удивился Флоренций.

– Да я просто так спросил, – отмахнулся Шуляпин. – И что же? Он специально ждал вас, чтобы сотворить… тьфу-ты ну-ты… недозволенное?

– Оного знать не могу. Думается, мы стали случайными свидетелями.

– Случайными?! Тьфу-ты ну-ты! В случайных-то как раз и гнездятся самые лютые сомнения. Изволите ли видеть, ни меня, ни кого другого случайным ветром туда не занесло, а вас именно что занесло. Как так?

Вопрос показался никчемным, но капитан-исправник ждал ответа. Пришлось просто невежливо пожать плечами. Из дома потянулась вереница тарелок с закусками, корзинок с выпечкой, соусников и графинчиков. Уставший от дневных хлопот Листратов понял, что не сможет усидеть рядом с яствами без того, чтобы начать их поглощать, поэтому извинился и стал накладывать в свою тарелку студень, горчицу, ржаные хлебцы, моченый горох и заквашенный лук. Он не видел проку в излишествах, в коих изощрялась Донцова: дела в поместье из рук вон, а стряпают как на свадебный пир, между тем и не обзавелся привычкой указывать опекунше. Хозяйка настойчиво предлагала полакомиться, сама же сидела бледная перед креманкой вишневого желе, но и к тому не прикасалась.

С четверть часа за столом слышались только хвалебные возгласы в адрес кухни, жуть оставили в покое. Допив второй стакан компота, но не переставая подкладывать себе блинов с копченой семгой, Кирилл Потапыч спросил:

– А вы сами какой веры, Флоренций Аникеич?

– Православной. – Заполненный кулебякой рот выпускал наружу не все звуки, поэтому получилось «павашланой».

– А Ярослав Димитриевич?

– Павашланой.

– Откуда такая убежденность? Вы ведь утверждаете, что не водили с ним знакомства?

– Он перед смертью троекратно клал православный крест. – Наконец-то удалось прожевать.

– Точно ли православный?

– Безо всяких сомнений. Я, знаете ли, художник, привычен подмечать все до мелочей. И глаз меня не обманывает.

– А вы сумели бы отличить православное крестное знамение от иного?

– Конечно. Католики крестятся в другую сторону, не справа налево, а наоборот. И совершают оное раскрытой ладонью, а не троеперстием.

– Так вы даже персты счесть успели?! Тьфу-ты ну-ты, молодчик! – нарочито восхитился Кирилл Потапыч, но в его голосе слышалось мало похвалы.

– Я ведь уже имел честь сообщить вам, что долго и прилежно учился на художника. Мне нельзя пропускать оные детали. Сразу спешу сообщить, что перстов имелось в действительности три, щепотью, никак не два. Это доказывает, что господина Обуховского не следует причислять к староверам.

Шуляпин нахмурился, Зинаида Евграфовна предупредительно покашляла.

– А доподлинно ли известно, что то был именно господин Обуховский? Мы ведь располагаем только обгорелым телом, не более. Похож по росту, комплекции, ну и что с того? Отчего вы утверждаете, если прежде не водили с ним дружбы?

– Да, дружбы между нами не было, но единожды привелось свидеться, – удивленно, но притом уверенно отвечал Флоренций. – Ежели я раз кого увижу, то впредь не забуду. А оного господина я безусловно встречал, даже могу припомнить, когда именно и при каких обстоятельствах… Да вот – уже припомнил! В Брянске, в театре ровно осемь лет тому. Меня Аглая Тихоновна взяла с собой, еще прежде заграничной учебы.

– И что, тьфу-ты ну-ты? Осемь лет минуло, а вы его лицо в памяти держите?

– Именно что так. Я отныне и вас никогда не забуду. На то художнику глаз.

– А может, и после вам доводилось якшаться?

– С кем?

– С кем, с кем! С Обуховским. С кем же еще?

– Увы, не приходилось.

– Нет? И на том стоите? – Кирилл Потапыч прищурился и перестал жевать.

– Несомненно. Более ни разу.

– А как тогда знать, что именно Обуховский спалил себя?

– Оный вопрос не по моей части, простите, ничем содействовать не могу.

– Отчего же. Тут у меня имеется предположение. Допустим, вы сговорились с господином Ярославом Димитриевичем, чтобы сжечь иного ни в чем не повинного сударя, а подумали бы чтоб на него. И вы для подтверждения.

– Погодите? Зачем мне оно? – изумился Флоренций.

Зинаида Евграфовна беззвучно округлила рот, в ее глазах плескался испуг.

– Зачем, сударь мой? Да за мзду, например. Или просто по приятельству.

– А к чему сей спектакль Обуховскому?

– Дабы сокрыться от кредиторов, дабы не венчаться против воли, дабы… Да мало ли причин. Он вовсе не богат, даже беден, имение заложено-перезаложено. Такому скрыться много резонов.

– Но разве нельзя просто так скрыться?

– Отнюдь. Гораздо выгоднее, коли сочтут покойником.

– Вы меня, честное слово, удивляете, Кирилл Потапыч. Но я могу свидетельствовать, что между мной и сим господином сговора не имелось, также положительно могу утверждать, что самоубиенный был не кем иным, как помещиком Ярославом Димитриевичем Обуховским. – Художник яростно воткнул столовый нож в студень, отвалил едва не с четверть корытца, положил себе в тарелку.

– Что-то вы больно заступаетесь за покойника, сударь мой. Между тем мне по должности предписано заниматься сбором сведений о происшествиях, предотвращением ложных слухов и ересей. – Исправник назидательно поднял вверх толстенький указательный палец. – Сдается мне, что все ж таки водили с ним знакомство прежде. Может статься, деяние сие подготовлено не без вашей помощи.

– Что? Откуда… откуда у вас оное предубеждение?

– Вот вы сразу – предубеждение, тьфу-ты ну-ты. А у меня и нет его вовсе, один простой должностной интерес. В каждом злодеянии должна наличествовать цель, сударь мой. Исчезнуть с глаз – вполне себе достойная. Это что до него самого. Я ведь могу положить иначе, что вы встретились с господином Обуховским по договоренности, что у вас меж собой имелся спор или распря, что вы играли в какие-нибудь недобропорядочные игры, в конце концов. А после… э-э-э… помогли Ярославу Димитриевичу отправиться на тот свет.

– Оно… оно непостижимо! Вы желаете меня обвиноватить? – Флоренций сам не заметил, как его рука наполнила доверху тарелку всякой всячиной, он метал в рот кусочки пареной репы, сушеные виноградинки, кружочки свиных колбасок, чернослив, соленые грузди, орешки, печенья – все подряд, не разбирая вкуса. При этом аппетит не унимался, утроба, ненасытный живот требовал новых подношений.

– Посудите сами. – Кирилл Потапыч как ни в чем не бывало перелил чай из чашки в блюдце, принялся на него дуть, при этом сделался добродушен и пуще прежнего походил на домового. – Кабы покойный Ярослав Димитриевич возжелал отправиться на тот свет, то ему ничего не стоило избрать иной… хм-м… более надежный и менее болезненный способ. Зачем же сжигать свои