Уснуть - Келли Тейлор

Волосы Тревора зачесаны назад, а свитер на плечах кажется более темным, как будто дождь промочил его куртку насквозь. Я не слышала, как он вернулся в отель. Наверное, пришел, пока я выносила мусор.

Тревор напряженно смотрит на меня из-за очков своими маленькими, темными, похожими на бусинки глазами. Я перевожу взгляд на Дэвида. Его приподнятые брови выражают скорее сочувствие, чем удивление. Он считает, что Тревор делает из мухи слона.

– Я не убиралась у вас. Даже дверь не открывала.

– Тогда кто сложил мои полотенца?

– Что, простите?

– Кто-то зашел в мой номер и сложил полотенца, которые висели в душевой кабине.

– Не знаю, как так вышло, но это сделала не я. Как я уже говорила, сегодня меня в вашем номере не было.

Дэвид пожимает плечами, как бы говоря, что он тоже туда не заходил.

– Вы взяли у меня кое-что. – Тревор протягивает мне руку. – И я хочу, чтобы вы это вернули.

– У вас там все хорошо? – В дверях показывается Кристин Сомс, на ее лице читается любопытство. – Я услышала разговор на повышенных тонах и решила спросить…

– Все в порядке, Кристин. Спасибо. – Дэвид слегка машет рукой, чтобы она ушла.

Мы молча ждем, пока закроется дверь. Затем я снова обращаюсь к Тревору:

– Что пропало из вашего номера?

– Одна вещь. Она стояла на прикроватном столике.

– Что именно?

– Вы сами знаете.

– Но я и правда не знаю. – Я в ужасе смотрю на Дэвида, ведь меня только что обвинили в краже. – Клянусь богом, я не заходила в ваш номер и ничего оттуда не брала.

– Мистер Морган, я уже говорил вам. – Голос Дэвида звучит гораздо спокойнее и размереннее моего. – Вещь, которую вы потеряли, вполне могла упасть за кровать, например. Если бы вы сказали, что именно пропало, мы помогли бы вам это поискать.

При взгляде на Дэвида темные глаза Тревора наливаются злобой, а его пухлое, одутловатое лицо мрачнеет.

– Я не хочу, чтобы кто-то входил в мой номер. Ни вы, ни она, ни кто-либо другой. Я просто хочу, чтобы пропажу вернули.

Мне становится не по себе. Кража личных вещей постояльцев грозит увольнением, а у меня и так трехмесячный испытательный срок. Если Дэвид воспримет слова Тревора всерьез, я могу отправиться домой уже на следующем пароме.

– Повторяю вам, меня не было в вашем…

Дэвид останавливает меня резким взмахом руки. Когда он дотрагивается до своих губ, я, глядя в пол, заставляю себя замолчать.

– Мистер Морган, мне очень жаль, что пропали ваши вещи, – спокойно говорит Дэвид, – но у меня нет никаких причин полагать, что Анна вошла к вам в номер, несмотря на мое предупреждение. К тому же я не думаю, что она могла что-то взять. Анна новенькая, но я ей доверяю, и если она утверждает, что ничего не брала, то я склонен поверить ей на слово.

Мне сразу становится легче, и я выдыхаю. Он верит мне. Слава богу. Я поднимаю глаза на Тревора. Тот сурово и холодно смотрит на Дэвида сверху вниз. Дэвид выдерживает его взгляд. Он натянуто улыбается и произносит:

– Если я могу вам чем-нибудь помочь, пожалуйста, скажите. Если нет, увидимся за обедом. Он будет подан в столовую через полчаса.

Тревор пристально смотрит на него еще несколько секунд, затем резко разворачивается и, громко топая по лестнице, уходит на второй этаж.

– Анна, – зовет меня Дэвид, когда шаги Тревора стихают, и мне ужасно хочется обнять его и поцеловать в шершавую румяную щеку.

Но я сдерживаюсь и говорю лишь:

– Я правда не заходила к нему.

– Я знаю. – Он жестом подзывает меня поближе и тихо добавляет: – Думаю, это сделал кто-то другой.

16

Мохаммед

Мохаммед смотрит на подвесной потолок и считает количество плиток, пока врач разговаривает с его родителями. Те же слова сказал ему доктор Ньюман пару дней назад. Они звучат как приговор: перелом позвоночника, повреждение грудных нервов, пребывание в больнице от трех до девяти месяцев, трудно дать точный прогноз. Еще примерно два года понадобится для полного восстановления, хотя есть подозрение на параплегию – разновидность паралича, при которой наблюдается неподвижность нижней половины тела.

Он слышит тихий стон матери и низкий, раскатистый голос отца, задающего врачу вопрос за вопросом. По щеке Мохаммеда медленно катится одинокая слеза.

– Все хорошо, милый.

Наклоняясь над ним, мать нежно промакивает его лицо рукавом кардигана. Мохаммед снова чувствует себя ребенком. Нет, не ребенком. Ребенок хотя бы может убежать и спрятаться. Он скорее похож на амебу или живой труп. На мозг, заключенный в неподвижном теле, которое не будет его слушаться, как бы он ни кричал на него.

Хуже всего руки. Не его, а их: медсестер, врачей, родителей. Он и раньше не особо любил чужие прикосновения: сторонился объятий, морщился от рукопожатий и похлопываний по спине. Теперь же его постоянно трогают, гладят, двигают с места на место, с его лица утирают слезы, и он никак не может возразить. Здесь он вынужден терпеть все это, ведь он якобы должен быть благодарен за то, что остался жив. Благодарен, да? Еще одна слезинка скатывается по его лицу и исчезает где-то в волосах на виске. Он прикован к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь. Он больше никогда не сможет ходить, бегать, кататься на лыжах или велосипеде.

– Мо, пожалуйста, не плачь.

Мать еще раз промакивает его слезу, затем проводит рукой по его волосам. Она гладит, гладит, гладит их, будто он какая-то собака, но Мохаммед не сопротивляется. Ведь он понимает, что ей от этого становится легче.

– Где бабушка? – спрашивает он.

Из всей его семьи именно бабушка первой пришла к нему после аварии – родное лицо после череды медсестер, врачей и полицейских. Ее присутствие приносило ему большее облегчение, чем сильные обезболивающие, которые кололи и вводили в его тело. Именно бабушка была его спасительным маяком. Она полная противоположность своей дочери: та нервная, впечатлительная, капризная, а бабушка спокойная, жесткая, надежная. Он ни разу в жизни не видел, чтобы бабушка плакала. Даже когда умер дедушка, и когда ей пришлось бороться с болезнью, и в тот день, когда она, глядя ему в глаза, спросила, как он себя чувствует. Он знал, что может поделиться с бабушкой правдой, потому что она не отвернется от него и не осудит.

– Я злюсь, – признался он ей. – Так сильно злюсь, что готов закричать.

– Все хорошо. Это нормально.

– Неужели? – огрызнулся он. – Знаешь, что я сказал врачу, когда тот