Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

class="p1">Она брала мою одежду без спроса и возвращала помятой, грязной, иногда в пятнах, пропахшей сигаретным дымом. В таком виде я и находила вещи в шкафу. В ответ на претензии она многозначительно смотрела на мою грязную футболку и говорила:

— Ты правда думаешь, что я надела бы такое уродство?

Помимо всего прочего, она была злобной.

Я повесила на дверь своей спальни замок. Это ее не остановило. Каким-то образом она все равно умудрялась пробираться внутрь. Возвращаясь домой, я находила дверь открытой, а вещи разбросанными.

Мне не хотелось так жить.

Я предложила съехать и оставить квартиру в ее распоряжении. Она так разозлилась, что чуть не набросилась на меня. В ней было что-то пугающее. Кипя от злости, она сообщила, что не может оплачивать квартиру в одиночку. Высказала мне прямо в лицо, что я сумасшедшая и психопатка.

— Могу сказать про тебя то же самое, — не дрогнув, парировала я.

В конце концов съехала именно она. Что было к лучшему, учитывая, что незадолго до этого я познакомилась с Уиллом и нам нужно было где-то встречаться. И даже после ее отъезда у меня остались подозрения, что она по-прежнему тайком приходит и роется в моих вещах. Хоть она и вернула ключ, но вполне могла сделать дубликат. Со временем я поменяла замки и успокоила себя, что уж это-то точно ее остановит. С тех пор, если у меня и возникали подозрения, что она вернется, то это была уже просто паранойя.

Но и на этом все не закончилось. Примерно полгода назад я заметила ее неподалеку от нашего с Уиллом дома. По-моему, она ничуть не изменилась: в модных шмотках от «Гаррисона»[387], заносчивая, как и прежде. Увидев ее, я свернула на другую улицу.

Мы познакомились с Уиллом сразу после выпускного, на вечеринке по случаю помолвки подруги, но по-разному описываем нашу первую встречу. Насколько я помню, он подошел ко мне — привлекательный и общительный, как всегда, — протянул руку и сказал:

— Привет. Кажется, я уже видел тебя раньше.

Помню, что чувствовала себя неловко и неуверенно. Хотя после такой банальной попытки подката неуверенности поубавилось. Разумеется, Уилл не мог видеть меня раньше. Он пытался подцепить меня на крючок, и это сработало. Остаток ночи мы провели сплетясь в танце. Чем больше я пила, тем увереннее становилась.

Мы встречались всего пару месяцев, когда Уилл предложил съехаться. Я понятия не имела, почему у него нет девушки и почему он выбрал именно меня вместо одной из тех красоток, которых в Чикаго пруд пруди, но Уилл настаивал, что не может без меня жить. Хотел быть со мной круглосуточно. Очень романтично с его стороны — никто никогда не заставлял меня чувствовать себя такой желанной, — но в то же время и практично в финансовом плане. Я тогда заканчивала резидентуру[388], а он готовился стать доктором философии[389]. Из нас двоих только у меня имелся стабильный доход, причем скромный и в основном уходящий на выплату образовательного кредита. Тем не менее я была не против оплачивать наше совместное проживание. Мне нравилось, что Уилл всегда будет рядом. Я была готова пойти на это ради него. Прошло немного времени, и мы сыграли свадьбу. Вскоре умер отец — от цирроза печени из-за своей пагубной привычки.

У нас родился Отто, а через несколько лет — Тейт. И вот теперь я живу в Мэне.

Честно говоря, я совершенно растерялась, когда сестра Уилла завещала нам дом и своего ребенка. Хотя Уилл всегда знал о ее фибромиалгии, про самоубийство нам стало известно только от исполнителя завещания. Я считала, что переезд в Мэн не сулит ничего хорошего, но муж не соглашался.

Последние месяцы до переезда выдались нелегкими. Сначала Отто исключили из школы, затем вскрылась интрижка Уилла. Не прошло и нескольких дней, как на операционном столе умер мой пациент. У меня и раньше умирали больные, но этот случай едва не сломал меня. Пациенту сделали перикардиоцентез — относительно безопасную и стандартную процедуру, при которой жидкость отсасывается из желудочка сердца. Позднее, перечитав свои медицинские записи, я пришла к выводу, что процедура была вполне оправданной. Пациент страдал от так называемой тампонады сердца — состояния, когда накопившаяся жидкость чрезмерно давит на сердце, мешая ему нормально работать. Если не удалить часть жидкости, это может привести к летальному исходу. Раньше я делала такое многократно — и без осложнений. Но на этот раз процедуру выполняла не я. По словам моих коллег, я вышла как раз в тот момент, когда у пациента остановилось сердце, и стажеру пришлось делать перикардиоцентез самому. Без этой операции больной был обречен, но все сделали неправильно. Игла проткнула сердце, и пациент скончался.

Позже меня обнаружили на крыше нашей четырнадцатиэтажной больницы: я сидела на краю, свесив ноги. Кое-кто уверял, что я собиралась спрыгнуть.

Но у меня не было суицидальных помыслов. Дела шли паршиво, однако не настолько, чтобы кончать с собой. Я винила в своих душевных потрясениях исключение Отто и интрижку Уилла. По больнице поползли слухи, что у меня случился нервный срыв — прямо в отделении скорой помощи, после чего я отправилась на четырнадцатый этаж и собиралась спрыгнуть. Сама я потеряла сознание и ничего подобного не помню. Все, что помню, — как осматривала больного, а потом очнулась в другом помещении. Вот только на этот раз на столе под простыней лежала уже я сама. Когда я узнала, что мой пациент скончался от рук неопытного врача, то расплакалась. Я редко плачу, но на этот раз не смогла удержаться.

Признаки нервного срыва были налицо: затяжной стресс, который не пытались снять, дезориентация, ощущение бесполезности, бессонница.

На следующий день заведующий отделением принудительно отправил меня на больничный, тонко намекнув на необходимость пройти психиатрическую экспертизу. Я ответила «нет, спасибо» и решила уволиться. Я никогда больше не смогла бы работать там.

Когда мы приехали в Мэн, то нашли дом в весьма плачевном состоянии. Табурет Элис так и остался на чердаке. Трехфутовый веревочный обрывок валялся на полу; остальная часть веревки болталась, свисая с балки. Все, что находилось в пределах досягаемости бьющегося в конвульсиях тела, было опрокинуто: смерть выдалась нелегкой.

…Подхожу к двери, ведущей на чердак, и открываю. Наверху горит свет. Поднимаюсь по ступенькам, перешагивая через одну, — они скрипят под ногами. Чердак — захламленный закуток, набитый балками, досками, клочками розовой стекловаты, разбросанными там и сям, словно облачка. Свет идет от единственной лампочки под потолком, которую кто-то, побывавший здесь, забыл погасить.