Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова

иллюзий. Их связывал лишь тот эпизод, про который Кира так и не захотела подробно рассказывать чужаку Мещерскому и который Самолетов вспоминал слишком даже часто для себя – нынешнего, успешного, прожившего почти половину жизни, вспоминал с сердечной болью и какой-то неутолимой щемящей тоской. Изгнать эту тоску, излечить его могла одна лишь она – эта вот двадцатилетняя девочка, которая в его памяти навсегда осталась той самой… той перепуганной насмерть пацанкой, которую он вроде бы как спас там, в парке. Только вот от кого или от чего?

– Чем ты там занималась с этими бабами?! – Самолетов не смог удержаться, и мат его оглушил Киру.

– Ничем… Я не понимаю, откуда у вас это фото? Кто это снимал?

– Это что – секта там у вас? Сатанизм на дому практикуете?

– Сатанизм? Да это же просто…

– Посмотри на себя, на кого ты на этом снимке похожа? И эти курицы, сектантки твои. – Самолетов ударил кулаком по фотографиям, лежавшим на коленях Киры.

– Не трогайте меня. Вы что? Не смейте меня бить! – взвизгнула она. – И вообще, какое вам дело?

– Какое мне дело? – Самолетов задохнулся.

А правда, какое ему дело? Ну как же ей объяснить, чтобы поняла?

Кира смотрела на его перекошенное гневом лицо: «Какой он все-таки некрасивый… Они все, богатые, – уроды, без денег кто из нормальных на них бы позарился… Он ужасно некрасивый, он совсем не такой, как тот, ее брат…»

Мысли летели со скоростью света, и Кира не могла поймать, ухватить, вычленить самую главную, она чувствовала лишь, что в ее душе растет, пухнет разочарование и одновременно раздражение, злость.

«Он на мне все равно не женится, никогда ведь не женится. Так чего же терпеть от него, сносить это все?»

– Какое вам дело? – визгливо выкрикнула она. – Я вас не просила мне звонить и приходить ко мне. Вы же сами… И никакая это не секта, это просто «круг», и мы не делаем там ничего плохого, ясно вам? И орать на меня не надо, орите на тех, кто от вас зависит, кто на вас работает, горбатится с утра до ночи и кого вы в церковь силой загоняете, под страхом увольнения! Я – свободный человек, свободная женщина, а не ваша собственность, не ваша холопка, которую вы только и можете в койку по пьянке затащить – переспать, а больше никуда, потому что брезгуете, потому что и за людей-то нас всех не считаете!

Она выкрикнула ему все это и сама испугалась. А он, не обращая уже внимания ни на дорогу, ни на машину, бросил руль и с размаха влепил ей звонкую пощечину. Он разбил ей нос. И кровь закапала на злосчастные фотографии. Джип съехал в кювет. Кира, не помня себя от боли и, самое главное, от неожиданности, выскочила из машины и побежала прочь, не разбирая дороги.

Над Тихим Городком сгущались сизые сумерки. Она неслась как вихрь, ничего не видя по сторонам. Он что-то кричал ей вслед – она не слышала, убегала все дальше и дальше.

Она убегала в глубину городского парка (в самый разгар скандала они как раз, оказывается, проезжали мимо. Только вот никто не понял этого, даже не обратил внимания на странное совпадение времени и места).

Когда Кира осознала наконец, где она находится, и остановилась, парк уже окружал ее со всех сторон.

Темные стволы деревьев. Сумерки. Жухлая трава под ногами. Кира стояла на краю заросшего пустыря, где когда-то размещались парковые аттракционы.

Над ее головой в густой листве раздалось мягкое хлопанье крыльев. Птица устраивалась на ветвях на ночлег. Невидимая птица, не подавшая голоса.

Кира почувствовала, что ей трудно дышать, дотронулась до распухшего носа. Полезла в сумку за бумажным платком. И внезапно обернулась – круто и стремительно. Никого. За спиной никого. Запущенная парковая аллея, уводившая к бывшему поселку ученых. Кусты.

Кира быстро пошла вперед. Парк небольшой, она помнила это, хотя и не была здесь с того самого раза. Скоро она выйдет к домам. Заросший пустырь был самым обычным захламленным мусором пустырем. В сумерках впереди проступили очертания какой-то ржавой конструкции. Кира услышала над головой тихий скрежет, словно там, в этих сизых сумерках, кто-то крутил допотопный ворот, вращая мельничное колесо. Но это была не мельница, а старая полуразвалившаяся парковая карусель.

Та самая карусель. На ржавом круге еще сохранились обрывки крепежных цепей и тросов.

Круг – здесь, в парке. И там тоже «круг», в комнате без окон. Кто же делал те фотографии? И зачем? Какой страшный и жалкий оказывается у них у всех вид во время сеанса. А они ведь этого не замечали. Им было так хорошо, жутко кайфово. И с каждым разом все лучше, лучше…

Скрежет стал как бы громче. Кира застыла на месте. Это просто старая карусель, она видела ее сто раз, даже каталась на ней маленькой. И потом вот тут на дорожке упала в обморок. Она резко глянула вверх – нет, там, на этом круге, на этой смертной перекладине, никого нет. Того, кто там был, кто бился в последней агонии, хрипя, извергая из себя кал, мочу и сперму, давно сняли и похоронили. Зарыли в землю, завалили каменной плитой. И ту, что убили здесь, зарезали на той вон аллее, – ее ведь тоже давным-давно похоронили, спрятали мертвую от живых поглубже в землю, и даже не здесь, не в городе, а где-то далеко, в другом, совсем другом месте, за сотни километров отсюда…

Кира вглядывалась в заросли кустов. Там тоже никого. Это просто сумерки, тени. И тогда, много лет назад, там тоже никого не было. Никого – ни живого, ни мертвого. Она ничего не видела, она просто испугалась тогда. Испугалась повешенного.

Ветки кустов впереди дрогнули. Словно кто-то пробирался через заросли, раздвигая кусты не на уровне человеческого роста, а чуть пониже, поближе к земле…

Кира сдавленно охнула и попятилась. Зацепилась каблуком за траву. Споткнулась, упала на колени, почти тут же судорожно рывком приподнялась и, еще не имея сил подняться на ноги, начала отползать назад, пятиться на четвереньках. Ужас – тот самый безымянный ужас ее детства поднимался в ней волной откуда-то из самого нутра, со дна подсознания, из детской памяти, которую она так старательно выдавливала из себя.

Ужас сковывал ее и одновременно подстегивал, и она уже не понимала, что с ней. Ей только хотелось убраться отсюда, уползти, забиться, спрятаться, как зверьку, в какую-нибудь нору, под землю, глубоко, чтобы это… это… невидимое, безымянное, кравшееся к