Искатель, 2005 №3 - Станислав Васильевич Родионов

— Модно.

Анатолий Захарович видел, что его словам не верят. При упоминании моды губы опера слегка оттопырились, готовые к иронической усмешке. Этот юный мент не подозревает, что мир живет модой и по моде. Плевать на его губы — милиция то место, где никому и ничему не верят. Все-таки растолковать следовало:

— Сила женщины в неожиданности. Хрупкая девушка, и вдруг сбивает с ног.

— Она… того… сбивает?

— Стопроцентный эффект неожиданности. В телохранительницы берут высоких, под сто восемьдесят, а Нонна мала.

— Почему же тогда наняли ее?

— Если откровенно, то из-за японства.

— Как?

— Потому что японка.

— А она японка?

— Бывшая гейша. Я видел ее в кимоно и с поясом оби.

— Анатолий Захарович, какое отношение национальность имеет к телохранительству?

— Она виртуоз в различных айкидо и прочих кунгфу. Говорила, что имеет пояс какого-то там цвета.

Художник ощутил в себе пустоту и слабость. Он огляделся. Где сидит? В кабинете уголовного розыска: два стола, две лампы, два сейфа… На свободном столе лежит странный металлический предмет, похожий на зазубренную шестеренку. Он вспомнил: фурикен, метательная звезда с острыми краями. Нонна показывала. Но противная пустота в груди разрасталась. Художник знал, отчего она: кончилось действие ста граммов коньяка.

— Анатолий Захарович, если вы не знаете ее адреса, как же тогда общаетесь?

— Она мне ежедневно звонит.

— На квартиру?

— В мастерскую. Квартиру после смерти жены сдаю.

— Сколько вы этой гейше платите?

— Положено пятьдесят долларов в час, но я даю меньше.

Оперативник встал. Поднялся и художник, полагая, что вопросы кончились. Но у этого молодого человека в запасе была вопросительная усмешка:

— Машину заберете?

— Зачем она мне, окровавленная…

— Что же, Анатолий Захарович, вам так не везет?

— В смысле?

— В ресторане на вас покушались, автомобиль угнали, натурщица пропала… Кого вы боитесь, если завели телохранителя?

— А кого боится народ и ставит вторые металлические двери?

26

Когда в моем кабинете появлялся майор, я всю работу отодвигал. Или задвигал в сейф, поскольку ко мне пришел друг. Совместные выезды на происшествия мы за встречи не считали хотя бы потому, что там ни поговоришь, ни кофейку не выпьешь. Лицо майора стягивала какая-то сухость. Или это оперативные заботы?

— Боря, так в отпуске и не был?

— Хочу пойти.

— И куда двинешь?

— Туда, где начисто отбивает память.

Я понял. Нет, не бокс, не пьянство, не наркота… Леденцов хотел освободить голову от цифр, адресов, имен, разработок операций и указаний Главка. Он хотел отдохнуть.

— Значит, на пляж в Турцию, — опрометчиво предположил я.

Майор усмехнулся ядовитой желтоватой усмешкой, которая такой показалась из-за рыжеватых усиков. Эту улыбку он подкрепил словами:

— Неужели я похож на человека из стада?

— Тебе надо сменить окружение. Какая-нибудь турпоездка…

— Есть у меня три адресочка. В горах Кавказа сто лет назад женщину засыпало. Хочу съездить.

— Куда?

— К этой женщине. Она до сих пор появляется в пещере. Молодая, вся в белом.

— Ты холостяк, но разве здесь, на равнинах, мало женщин?

— Мне с ними скучно, как в морге.

Мы отдыхали. Я варил кофе, точнее, кипятил воду, сыпал растворимый порошок и бросал сахар. Надо бы покультурнее, сливок, что ли, купить. В процессе кофепития майор удивлял меня двумя качествами: кофе он мог выпить столько, сколько я чашек налью, и как бы напиток ни был горяч, хоть кипел, проглатывался единым глотком.

— А второй адресочек? — заинтересовался я.

— Съездить в Дубай на верблюжьи бега.

— Какая ерунда.

— Не скажи: есть верблюды ценой в четыре миллиона долларов.

— Ну, еще куда?

— В Африку, поиграть в модную сейчас игру эле-фант-поло.

— Что это?

— Поло, только на слонах.

— Банджи-джампинг не пробовал? — съехидничал я, вспомнив вычитанное современное развлечение, прыжки с высоты на веревке.

Леденцов глянул на часы — время оперативника плотнее, чем время следователя. Он спешил на совещание, на котором намечалась программа борьбы с преступностью в районе. По-моему, эта программа давно изложена и зовется уголовным и уголовно-процессуальным кодексами. Видимо, эта плотность времени толкнула озвучить мысль:

— Сергей, пора закругляться.

Я понял, что он имел в виду не кофепитие, а расследование дела о художнике. Закруглиться — значит задержать причастных лиц, арестовать, предъявить обвинение и передать в суд. Майор не хуже меня знал о недоделках и белых пятнах, но надеялся доделать на ходу, пока я буду вести допросы и оформлять процессуальную писанину.

— Боря, где картина, отобранная у студента гейшей с напарником?

— Ищем.

— Где картины, отобранные у старушки?

— Найдем.

— Где рисунки Рериха, украденные у девушки по любовному объявлению?

— Сергей, мы знаем, кто это сделал и как. Ты же не раз вменял кражу, хотя похищенная вещь не находилась.

— Мы почти ничего не знаем ни про гейшу, ни про ее напарника. Да и о художнике…

— Палладьев работает, завтра материалы будут у тебя на столе.

Понятие «раскрытие преступления» и «расследовать преступление» не совпадают. Майор раскрыл — указал на преступников. Мне оставалось разобраться. Он знал, что без его оперативной поддержки я не справлюсь, а он без моего процессуального оформления будет работать впустую. Тогда к чему он завел разговор? К тому, чтобы я не погряз в ненужной и лишней писанине.

— Боря, мы лишь предполагаем, кто украл картину из музея и продал за рубеж.

— Возможно, она в музее и висит, а за рубеж попала копия.

— Во всех случаях надо дождаться заключения экспертов. Боря, а труп в желтых подтяжках? Нет даже подозреваемого.

Золотистые усики майора при всей своей малости сумели взметнуться. Лицо покраснело так, словно он выпил не пару чашек порошкового кофе, а хватил стакан водки. Заговорил он другим тоном, который предвещал переход от деловой беседы к деловой ссоре.

— Неужели, Сергей Георгиевич, нет подозреваемого? Фигуранты, причины, способ, мотив известны.

— А какой мотив? — прикинулся я.

— Ревность. Женщина — Монина — ушла от убитого к художнику. Ведь он бросался с ножом на художника в ресторане.

— Полагаешь, убил художник?

— Ну, может, не лично.

Для ревности нужна любовь, да сильная. Художник не казался мне обуреваемым страстью — равнодушным он мне казался. Пропала натурщица и пропала. Палладьев утверждает, что Анатолий Захарович в театральном институте нанял другую. И мне вспомнились не лишенные некоторого изящества слова художника: любовь — это нарядный секс.

— Боря, есть обстоятельство, без которого следствие кончить нельзя.

— Какое?

— Надо отыскать Монину.

— Если ее нет в живых?

— Тогда отыскать труп?

— Сергей, ты прекрасно знаешь, что труп можно искать годами и не найти.

По следующей чашке мы выпили молча. У меня тоже был упрек наготове: по взрыву боулингового шара в клубе уголовный розыск не дал