Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

узнать у портье, не передавал ли кто карусельщикам какой-нибудь записки? Конечно, Александр Генрихович точно не мог сказать, была ли вообще записка, но Человековы, увидев его писульку, повели себя странно, в одно и то же время и напугались, и были удивлены, как люди, которые сделали все, чтобы что-то скрыть. Волнение читалось на их лицах, несмотря даже на попытки спрятаться за улыбками.

Портье после вопроса жандармского полковника долго думал, пучил круглые, как у филина, глаза, чесал затылок, а потом ответил, но не очень убедительно:

– Нет, ваше высокоблагородие, не передавали, но, может, это было до меня, может, сменщик что знает, вы бы с ним поговорили… – Придверник глядел на полковника подобострастно, однако с некоторой долей ехидства, но оно, ехидство, было направлено не на Трауэршвана, как можно было подумать, а на сменщика. Портье уже представил его лицо, когда к нему домой заявятся шумные и наглые жандармы, как он следующим днем будет тут, размахивая руками и округляя глаза, рассказывать всем, что намедни его чуть было не арестовали, уже и кандалы хотели надеть, но, слава богу, разобрались, что он ни в чем не виноват.

– А через тебя, значит, никто ничего? – Жандармский полковник смотрел на лицо портье испытывающим, едким, как серная кислота, взглядом, точно хотел доглядеться до правды. Но с лицами прислуги, как успел за время своей службы понять Трауэршван, не все так просто. Даже если они говорят чистейшую правду, часто остаются сомнения, а в некоторых случаях даже убежденность, что тебе врут. Так было и с портье. Ему бы в морду, а потом еще раз, для закрепления, но не за что, в прежние времена-то можно было, конечно, с оглядкой, а теперь – нет.

Александр Генрихович велел портье записать адрес сменщика, прочел вслух, переспросил, все ли точно, на что получил заверения в полном соответствии.

Трауэршван спрятал записку в карман кителя и под вздохи облегчения гостиничной прислуги покинул «Хомяка Ивановича». Он даже не думал навещать сменщика портье, это все потом, пошлет кого-нибудь… Его ждало главное – допрос Человековых. Правда, он всегда избегал слова «допрос», именуя его «беседой». В управлении даже комната специальная была, называлась «беседка», правда, нижние чины именовали ее не иначе как «пыточная». Но это для смеха! Какие пытки, ведь они у нас запрещены еще, чтобы не соврать, с 1774 года. Морду набить, бока помять, потоптаться там по какому-нибудь слишком упрямому злодею, который, что ты с ним ни делай, сознаваться не хочет, это пожалуйста, это мы за милую душу, а вот чтобы пытать людей? Боже упаси…

Трауэршван явился в жандармское управление в приподнятом настроении. Пока ехал в пролетке, все думал, как допрашивать, то бишь беседовать, с братьями. Привести их обоих или по одному? Подумав, Александр Генрихович решил беседовать с ними по одному. Так будет проще и у братьев не будет возможности переглядываться, а то, может быть, у них, как у государственных преступников, вообще имеется тайный язык жестов. Полковник слышал о таком, правда, до конца не верил.

В управлении начальника встретил Зинковский, доложил, что Человековых привезли в целости и сохранности да уже посадили в камеру. Последнее было, как счел шеф жандармов, оплошностью, не стоило их сразу в камеру, чтобы они заранее не поняли, зачем их привезли в жандармерию. На вопрос Трауэршвана, а где находится кот Человековых, Зинковский слегка замешкался с ответом. Он-то думал, что начальник, когда говорил о «беседе» с котом, шутил. Но, судя по взгляду Александра Генриховича, он был как никогда серьезен.

– Так мы эта… – начал штаб-офицер и запнулся.

– Что? – Шеф жандармов поднял гладко выбритый подбородок, он всегда так делал, когда был недоволен и даже раздражен.

– Мы кота не взяли, мы… – взмах руками, оторопелость во взгляде – все указывало на недоумение. Холодные глаза начальника потеплели, сощурились, и он улыбнулся своей обычной безжизненной улыбкой.

– Хорошо, что не взяли, а то пришлось бы нам здесь ловить его по всему управлению. Это все лирика, теперь о деле. Нам нужно будет поговорить с этими близнецами, сначала с одним, а затем с другим, хотя… Со вторым, может, и не придется.

– Препроводить одного из них в беседку? – спросил, переходя на казенный тон, штаб-офицер. Александр Генрихович задумался, а потом сказал решительно:

– Нет, проводите одного из братьев в мой кабинет, я там с ним поговорю.

Зинковский, щелкнув каблуками, быстрым шагом отправился выполнять поручение начальника, а полковник проследовал к себе в кабинет.

Почему он решил говорить с братьями не в «беседке»? Трауэршван понял, что Человековы – злодеи, скорее всего опытные, с ними надо вести себя иначе, чем с прочими, тут надобна хитрость. Сидя за своим роскошным столом, шеф жандармов выработал небольшой план, которого будет придерживаться в разговоре с братьями. Прежде всего он перед ними извинится. Это, конечно, было не в правилах шефа жандармов, но ситуация того требовала. Извинится за ранний визит, за то, что они были доставлены в управление, за помещение их в камеру. Затем он ни в чем не будет их обвинять, более того, будет просить братьев о помощи, пусть вспомнят свои разговоры с полицмейстером, не было ли в этих разговорах что-нибудь странного или настораживающего, а может, Свищ делился с ними какими-нибудь опасениями? Упоминал, что кто-то ему угрожал?

В этом месте своих рассуждений Александр Генрихович остановил сам себя. «Какие угрозы! Даже если они были, то едва ли полицмейстер говорил бы о них с карусельщиками!» Однако спросить стоит, чтобы еще больше расположить братьев к себе, показать, что жандармское управление находится во мраке. Словом, братьев нужно запутать, дать понять, что в корпусе жандармов служат исключительно пусть не дураки, но люди недалекие.

Первым в кабинет шефа жандармов привели Якова. Он был спокоен, улыбчив и всем своим видом излучал невиновность. В серых, с легкой летней поволокой глазах нельзя было прочесть никакой тревоги или страха. Песочного цвета летний костюм был скроен так, чтобы скрыть недостатки человека, который привык себе ни в чем не отказывать. Светлый картуз с обтянутым тканью козырьком Яков держал в руках, но не просительно прижав его к груди, а по-офицерски, на левой согнутой руке кокардой вперед.

Это позабавило Александра Генриховича. Шеф жандармов предупредительно встал, чего раньше никогда не делал, и предложил вошедшему сесть на мягкий стул. Не успел еще один из братьев удобно разместиться, как Трауэршван уже спрашивал его:

– А вы всегда с братом одинаково одеваетесь? – В этом вопросе не было никакого скрытого подвоха, просто шеф жандармов любопытствовал.

– Да, – ответил Яков, глядя, куда бы