Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

– Какой такой? – не понял и даже дернул головой, как при нервном тике, губернатор.

– Позорной. Она хотела, если уж так случилось, смерти геройской. Что, мол, полицмейстер погиб не по глупости, не из ребячества, что ставит под сомнение его умственные способности, а убили его враги. Отсекли голову и унесли с собой как трофей. Вот и затеяла весь этот спектакль. Все осложнялось тем, что у нее были свидетели: кучер и электромеханик Суматохин. Они могли пойти в полицию, вот она и решила спрятать их, поселить у себя, чтобы были на глазах, задобрить, денег пообещала, когда все закончится; кучеру, понятное дело, поменьше, он ведь ничего не видел, а Суматохину – побольше. А деньги, вы сами знаете, способны горы свернуть. Плана у нее никакого не было, все ведь случилось спонтанно, вот она и не знала, что делать, сидела и ждала, а вдруг что-то произойдет, вдруг найдут каких-нибудь убийц.

– Что значит «вдруг найдут»? – не понял губернатор.

– Она была замужем за полицейским, мало того, за полицмейстером, и потому знала, как в полиции дела делаются. Она понимала, что такое громкое убийство не останется без внимания, в столице будут требовать скорейшего расследования. А значит, местные власти из кожи вон вылезут, но преступника найдут. А если таковой не найдется, то какой-то несчастный, который появится в нужном месте и в нужное время, будет назначен злодеем. Так, собственно, думал и так действовал полковник Трауэршван.

– А как появилась отрезанная голова?

– Вдова забрала ее с собой; что она собиралась с ней делать, она мне так и не сказала. Да, скорее всего, она и сама не знала. А потом, когда по городу пошли слухи, что полицмейстера не похоронят, пока не найдут голову, она решила ее подкинуть, чтобы был объявлен день погребения и она могла к этому дню вернуться, вернее сделать вид.

– Да, дела! – проговорил губернатор. – Я, признаюсь вам, Фома Фомич, не очень хотел, чтобы эта смерть была как-то связана с революционерами, а вот теперь думаю, что революционеры не худший вариант.

– И как вы намерены поступить после всего услышанного? – спросил начальник сыскной.

– Даже не знаю, – тряхнул головой, точно сбрасывал с себя какой-то морок, Петр Михайлович. – С одной стороны, понимаю, поступить нужно по совести, доложить наверх – так, мол, и так, такие, мол, у нас тут дела, – тяжело вздохнул. – А с другой стороны, хотелось бы как-то извернуться… Вы уж простите меня, полковник, за это слово, но по-другому не скажешь. Чтобы и овцы и волки… Чтобы все было как прежде.

– Как прежде уже не будет, – заметил фон Шпинне. – Согласен с вами, можно было как-то извернуться, но как мы сможем объяснить смерть полицмейстера?

– А если, скажем, сделать так, – подаваясь вперед, начал губернатор. – Смерть полицмейстера пусть будет как будет, доложим, как оно произошло на самом деле, срамота, конечно, однако что сделаешь… А вот относительно шефа жандармов, то мы про это забудем, не было никакого нападения, а если и было, то Трауэршван пытался защитить меня. Скажем ему, пусть служит, а со временем поможем ему куда-нибудь перевестись, может, даже в столицу, у меня есть кое-какие связи…

Начальник сыскной слушал губернатора, кивал, показывал тем самым, что согласен с его словами, а про себя думал: «Да пусть делает как хочет!» Для фон Шпинне было важно только то, что он разобрался в этом деле и что благодаря ему, барону фон Шпинне, не пострадали невинные люди – братья Человековы. А все остальное – махнуть рукой.

Карусель, тут начальник сыскной был полностью согласен с Трауэршваном, оказалась действительно – Черная карусель.