Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

но поскольку это были всего лишь слухи, он не хотел беспокоить его превосходительство и потому решил скрытно охранять губернатора. На первый взгляд все это выглядело разумно и даже логично, однако лишь на первый взгляд.

– А почему вы пришли один? Почему не взяли с собой людей? – спросил начальник сыскной, и после этого вопроса тут же отозвался губернатор:

– Да, почему вы пришли один?

– Я опасался, что среди моих подчиненных есть предатель, который все доносит террористам. Я пришел один, чтобы не спугнуть их…

Шеф жандармов говорил, а сам лихорадочно думал. «Как, как фон Шпинне смог узнать? Как смог все просчитать и не ошибиться?» Ведь, судя по всему, его ждали, были заблаговременно расставлены агенты, а ведь он мог пойти каким-нибудь другим путем, мог напасть в другом месте. Но нет, его ждали именно здесь.

Это говорило о каком-то дьявольском чутье у начальника сыскной.

Да, недооценил он этого человека, проморгал и теперь жестоко поплатится за эту недооценку. А ему бы с самого начала попристальнее всмотреться в барона, но теперь что уж! Надо, впрочем, отдать должное шефу жандармов, он не искал оправданий, он понимал и признавал, что его в какое-то время обуяла гордыня. И вот теперь что? Теперь расплата.

Можно, конечно, попытаться выкрутиться, наплести, нагородить, но было одно обстоятельство, которое не давало Трауэршвану никаких шансов на свободу. Он перехитрил сам себя. Александр Генрихович в попытке отвести от себя хоть какие-то подозрения взял из оружейной комнаты револьвер Зинковского. Почему именно Зинковского? Шеф жандармов ответить не мог, а может быть, и не хотел. Хотя, как мы помним, он ведь с самого начала расследования убийства полицмейстера думал свалить любые неудачи на своего помощника.

Так вот теперь, что бы он ни говорил, как бы ни изворачивался, револьвер полностью разоблачает его. Достаточно будет посмотреть номер, установить, кому принадлежит оружие, извлечь из тела убитой лошади пулю и по меткам на ней доказать, что она выпущена именно из этого револьвера. И первым вопросом, который ему задаст фон Шпинне, будет: «Почему у вас, господин полковник, в руках оказалось чужое оружие, почему вы пришли к месту будущего происшествия с револьвером, который числится за вашим штаб-офицером Зинковским?»

Что здесь ответить? Можно, конечно, сказать, что ошибся, что спутал. Как можно было спутать, если револьвер Трауэршвана всегда находился в его кабинете, в запирающемся ящике стола, и он никогда не сдавал его в оружейную комнату, о чем знали все в управлении? Хороший вопрос.

Более того, наган Трауэршвана имел и внешние отличия от прочих наганов, которыми были вооружены его сотрудники. Накладки на рукояти его пистолета были перламутровыми. Александр Генрихович только вступил в должность, сразу же заказал себе такие.

И не нужно много ума, чтобы сделать вывод: шеф жандармов взял чужой револьвер с умыслом.

До нападения Александр Генрихович выпустил одного из братьев, Ростислава, и тот вернулся в свой гостиничный номер. После нападения на губернатора полковник собирался подкинуть револьвер в номер Человековых. Трауэршван еще не знал, как впоследствии объяснить появление револьвера Зинковского у Человековых, но надеялся, что там видно будет. А может быть, такой вопрос и не возник бы.

Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Дальнейшие события пошли совсем невероятным путем.

– А вы знаете, Фома Фомич, – губернатор, не отводя глаз, смотрел на Трауэршвана. – Мы вот тут головы себе ломаем, думаем, теряемся в догадках, да что там теряемся, мы в них просто тонем, все не можем ответить на вопрос, кто убил полицмейстера. А ведь все, как мне кажется, очень просто… – Петр Михайлович развернулся к начальнику сыскной.

– Просто? – Фон Шпинне уже понял, куда клонит губернатор, но хотел, чтобы тот сам проговорил убийственные для шефа жандармов слова.

– Он и убил! – Протопопов махнул рукой в сторону Александра Генриховича. Это прозвучало как приговор суда. Наступила зловещая, тягостная тишина. Только где-то вдали булькала ночная птица.

Трауэршван буквально оцепенел от услышанного, хотел что-то сказать, возразить, закричать, наконец, но не мог, слова застряли в горле. Он понимал, что погибает, вот в это мгновение, в этом месте. Услышав это обвинение, агенты сыскной полиции еще сильнее сжали пальцы на его руках. Теперь это были уже даже не пальцы, а настоящие клещи. А ведь это он! Он сам загнал себя в эту чудовищную ловушку. И теперь как оправдаться, как объяснить, что он не причастен к убийству полицмейстера? У него даже не было алиби. Александр Генрихович был дома, но кто это может подтвердить, жена? Кто ей поверит?

Трауэршвана под охраной агентов сыскной полиции отправили на Пехотно-капитанскую улицу.

– Там у нас есть свободная камера, в ней его и закроем, – говорил фон Шпинне.

– Может быть, все-таки в съезжую? – спрашивал губернатор и сам же себе возражал: – Нет, в съезжую не надо, там много лишних ушей и глаз. Пусть посидит у вас, пока мы во всем не разберемся…

Поскольку экипаж губернатора был в неисправности, а полицейскую пролетку с задержанным отправили в сыскную, его превосходительство предложил фон Шпинне прогуляться пешком. Барон согласился.

Какое-то время шли молча. Губернатора подмывало спросить у полковника, верит ли тот, что полицмейстера убил шеф жандармов? Но он ждал, пока начальник сыскной сам заговорит об этом. Петр Михайлович даже время от времени, не поворачивая головы, бросал косые взгляды на барона. Ждал. Правда, рассмотреть хорошенько лицо Фомы Фомича не мог – на улице, по которой они шли, не было ни одного фонаря.

– Да! – не выдержав молчания, негромко воскликнул Протопопов. – Вы знаете, полковник, хоть все уже очевидно, однако я до сих пор не могу поверить в происшедшее. Это просто какая-то невероятная фантасмагория. Шеф жандармов в роли террориста, просто не укладывается в голове! А ведь я, признаюсь, поначалу не поверил вам. – Губернатор замолчал, потом, махнув рукой, добавил: – Не буду кривить душой, я не верил вплоть до того момента, пока сам не увидел Трауэршвана, лежащего на земле с револьвером в руке. Вы-то что думаете обо всем этом? – Петр Михайлович на этот раз повернулся к начальнику сыскной и ждал ответа.

– Вы имеете в виду, мог ли шеф жандармов убить полицмейстера?

– Да! – с облегчением в голосе подтвердил губернатор.

– Тут сомнений нет, конечно же, мог бы, – сказал веско Фома Фомич, однако тут же добавил: – Но это трудно будет доказать.

– Я слышал, что Трауэршван неплохой фехтовальщик, – сказал Петр Михайлович, он словно бы и не слышал последние слова начальника сыскной. – Говорят, брал уроки у какого-то француза.

– Да, я тоже это слышал, – проговорил фон Шпинне. – Значит, вы