Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

маленьким, отец взял его с собой на ярмарку. Там, как это часто бывает на ярмарках, стояла карусель. Отец отвел маленького Зотика к увеселению, купил билет и усадил мальчика на одну из лошадок. И когда дети все расселись, возле карусели появились какие-то люди, военные, они запретили пуск, всех детей согнали с карусельных лошадок и велели отойти подальше. Затем появился генерал, он вел за руку маленького мальчика, совсем еще кроху, одетого в специально сшитую для него гусарскую форму, на боку его висела маленькая сабля. Генерал посадил этого мальчика на одну из лошадок и только после велел пускать карусель. С какой жадной завистью смотрели на все это остальные дети, которых только что согнали с карусели! На мальчика, на его новенькую форму, на саблю, на то, как он радовался, как громко и заливисто смеялся, то исчезая из виду собравшихся, то вновь появляясь. Внук генерала размахивал саблей, будто рубил врагов направо и налево. И так круг за кругом. Вся карусель была в его распоряжении, он был там царь и бог. Старый генерал смотрел на него умильным взглядом и только вытирал слезящиеся глаза батистовым платочком.

Этот случай с каруселью запомнился Зотику Ефимовичу на всю жизнь, он многое забыл, а вот ту зависть забыть не смог.

Но и вот, когда в Татаяре появились братья Человековы с предложением соорудить карусель в губернском городе, полицмейстер всей душой был на стороне братьев. Он даже готов был все оплатить из своего кармана, так увлекла его эта идея. Братья из каких-то своих соображений отказались.

Когда началось строительство, Зотик Ефимович принимал в нем самое деятельное участие, если нужна была какая-то помощь, тотчас же ее оказывал. Завел знакомство с электромехаником Суматохиным, имел с ним долгие беседы. И вот Суматохину он и поведал эту историю из своего детства.

Когда карусель была построена, именно электромеханик предложил полицмейстеру накануне пуска исполнить детскую мечту Зотика Ефимовича: одному прокатиться на карусели в форме с саблей, но сделать это, оно и понятно, либо поздним вечером, либо вообще ночью, чтобы никто этого не видел, чтобы по городу не пошли слухи, дескать, полицмейстер совсем впал в детство.

И вот поздним вечером вместе с женой Марфой Ивановной полицмейстер на своей коляске заехал за Суматохиным, ведь именно электромеханик должен был все объяснить, включить питание и затем пустить карусель. Они прибыли к карусели, и Зотик Ефимович взгромоздился на одну из лошадок. Появилось опасение, что он может с нее свалиться, и тогда Марфа Ивановна предложила закрепить его на лошадке, привязав к ней ноги. Это сделал Суматохин, он взял у кучера кожаный ремень, а поскольку в молодости служил на флоте, то использовал морские узлы, выбленочные. Когда полицмейстер был привязан к лошадке и карусель тронулась, его веселию и восторгу не было предела, он радовался, кричал и требовал от электромеханика прибавить скорости. Ну, тот и прибавлял, передвигал бегунок реостата, пока тот не уперся в ограничитель. Вот тут и случилась беда. Когда карусель пошла на очередной круг, полицмейстер исчез из вида, на другой стороне карусели, сзади, что-то заскрежетало, она потеряла ход, а потом пошла с той же скоростью, но вот когда Зотик Ефимович выехал, то и его жене Марфе Ивановне, и электромеханику Суматохину представилась ужаснейшая картина – у полицмейстера больше не было головы.

– Значит, его все-таки убили! – не в силах больше сдерживаться воскликнул губернатор.

– Нет, ваше превосходительство, – вежливо возразил Петру Михайловичу фон Шпинне. – Его никто не убивал…

– Тогда не понимаю и жду вашего объяснения.

– Ваше превосходительство, как я вам уже говорил, полицмейстер на карусели изображал из себя кавалериста, как генеральский внук из детских воспоминаний, но у того мальчика была игрушечная сабля, а у полицмейстера – настоящая. Чего он не знал, так это что позади карусели, на скрытой от публики стороне, между крышей и вбитым в землю металлическим стержнем располагался медный прут…

– Для каких целей?

– Электромеханик говорит, что это громоотвод.

Чтобы этот прут не так бросался в глаза, его прикрыли декоративной решеткой, похожей на садовый трельяж. Вот в эту-то решетку и угодила сабля полицмейстера, когда он, изображая кавалериста, ею размахивал. Ее развернуло острой стороной на уровне шеи Зотика Ефимовича. Все, как мы понимаем, произошло за доли секунды, он даже не успел выпустить саблю из руки, а скорость карусели была предельной, вот этой саблей, как гильотиной, и срезало голову полицмейстера.

– Какой ужас, – схватился за голову губернатор и повторил: – Какой ужас! Какая чудовищная в своей нелепости смерть. Так, значит, вдова и электромеханик все это видели?

– Нет, они этого не видели, несчастный случай произошел на скрытой стороне карусели…

– Но тогда… – Петр Михайлович замолчал, пытливо глядя на фон Шпинне. – А может быть, все-таки там, с той стороны, кто-то был и это он отрубил голову полицмейстеру?

– Исключено, мы там все проверили, спрятаться там негде, зацепиться тоже.

– Но позвольте, полковник, как вдова и Суматохин поняли, что произошло, ведь они ничего не видели?

– Да сабля-то застряла в декоративной решетке и там осталась со следами крови. Когда электромеханик все осматривал, то там ее и обнаружил.

– А достаточно ли длины у сабли? – губернатор не хотел сдаваться.

– В том-то и дело, ваше превосходительство, – проговорил начальник сыскной. – У полицмейстера была необычная сабля: он специально ездил куда-то в Златоуст и там ему выковали клинок длиной метр тридцать…

– Зачем? – удивился Протопопов.

– Полицмейстер, со слов вдовы, считал уставную саблю слишком короткой, при его-то росте.

– Какая нелепая смерть, – еще раз проговорил Петр Михайлович, затем встал, вышел из-за стола и принялся ходить по кабинету. – Фома Фомич, я одного понять не могу. Почему вдова в тот же вечер не обратилась в полицию, все им не рассказала, не объяснила, как дело было, почему она повела себя так, будто была виновата в смерти мужа? Если бы она все сделала, как того требует закон, скольких проблем мы бы избежали! Трауэршван сидел бы сейчас не в подвале сыскной полиции, а у себя в кабинете… Это ведь она, получается, подтолкнула Александра Генриховича на этот выходящий за всякие пределы поступок. Нет, вы не подумайте, он виноват и должен понести за это наказание, но, согласитесь со мной, шеф жандармов – террорист-налетчик, это ведь клеймо на всей губернии.

– Да! – кивнул фон Шпинне, но ему не хотелось об этом говорить, судьбу шефа жандармов пусть решает сам губернатор; барон вернулся к разговору о Марфе Ивановне. – Сама вдова объясняет, что поступила так по простой причине… Она, как жена, не хотела, конечно