Зарубежный детектив 2026-19. Книги 1-10 - Грегг Олсен

class="p1">День открытия выдался ветреным и совсем не майским, хотя здание суда утопало в цветах. Модернизированный зал с четырьмя большими плафонами был заполнен лишь на три четверти: процесс Рут Коу пока не стал таким же сенсационным, как дело ее сына. Супруги выглядели измученными; Рут тяжело опиралась на руку Гордона.

Бывший главный редактор в темно-синем двубортном пиджаке несколько секунд пристально смотрел на прессу. Меньше чем за год он прошел путь от уважаемого журналиста до ожесточенного противника СМИ. Когда-то он высоко отзывался о «Сиэтл таймс», но теперь отношения явно разладились: газета даже не освещала процесс.

Рут, напротив, улыбалась и с робким интересом оглядывала зал: гравюры с временами года на дубовых панелях, фикус и норфолкскую сосну у окон, французские ставни – почти такие же, какие она когда-то установила в семейном доме. За четырнадцать месяцев после ареста сына она заметно изменилась – кожа на подбородке и шее ослабла, фигура погрузнела. И все же в шестьдесят два она по-прежнему притягивала взгляды: тщательно подведенные темно-синие глаза, иссиня-черные волосы с белесой прядью, тонкие лодыжки, сдержанный силуэт. В светло-коричневом костюме и туфлях без задника на высоком каблуке она выглядела как консервативная светская дама.

Судья Бибб открыл заседание коротким:

– Адвокат, вы готовы?

По просьбе Макси дело слушалось без присяжных. Защита строилась на полицейской провокации и ограниченной вменяемости – сложных конструкциях, которые, по его расчету, судья поймет лучше, чем присяжные. Речь шла об отсутствии «прямого умысла» – стратегии, редко применяемой вне дел о злоупотреблении веществами, но теоретически позволяющей добиться оправдания без принудительного лечения, которого Рут категорически не хотела.

Специальный прокурор Мэри Кей Барбьери выступила резко и без обиняков. Когда она напомнила, что подсудимая хотела превратить человека в «овощ», секретарь суда перестала писать и подняла голову. Барбьери продолжила: Рут сравнивала годы ухода за беспомощным человеком с тем сроком, который должен был отбыть ее сын. По ее словам, перед судом не сломленная женщина, а человек, движимый «ненавистью и местью», прекрасно осознающий свои действия.

Макси возразил столь же решительно. Он представил Рут как человека «на пике тревожности», с длительной зависимостью от медикаментов и маниакально-депрессивным расстройством, «как у Наполеона», – женщину, оказавшуюся беззащитной перед вмешательством полиции.

– Правоохранительные органы превысили свои полномочия и спровоцировали преступление, – заявил он.

Вернувшись на место, он получил от нее улыбку и объятие.

* * *

На следующий день, несмотря на предупреждения о заморозках, в зале было душно. Макси, в ярком костюме и замшевой куртке, заявил журналистам:

– Пару дней назад она упала в обморок у меня в кабинете. Это адская работа – подготовить ее к суду.

И добавил сухо:

– Я сказал ей сидеть и молчать.

Так она и делала. Детектив Ричард Дженнингс показал, что в разговорах с «киллером» она была «спокойной, деловой, профессиональной», но одновременно «очень ожесточенной и мстительной». Когда в зале включили записи, Макси настоял, чтобы Рут вывели. В лавандовом платье она неуверенно прошла к двери и исчезла.

Гордон остался в первом ряду. В первый день он был в черно-сером, теперь – неожиданно в спортивном сливовом костюме. Пока в зале ловили каждое потрескивание записи, он, казалось, скучал: веки тяжелели, глаза закрывались. Они открылись лишь на фразе жены: «Они действительно распяли моего мужа», – и снова закрылись, когда она произнесла: «Да, он знает».

После перерыва Рут вернулась изможденной. Ее вели к столу, и она шла нетвердо. Гордон занял место свидетеля и говорил с тем же напряжением, что когда-то Фред. Он описывал жену как «очень доброго, отзывчивого, жизнерадостного человека», чье состояние начало меняться после операций на щитовидной железе, менопаузы и «ужасающей мешанины» лекарств.

Он рассказывал, как она впала в депрессию, часами сидела у телевизора, затем – в противоположное, маниакальное состояние: бессмысленные покупки, бегство в Лас-Вегас, потерянная собака.

– Это было совершенно на нее не похоже, – сказал он, вытирая глаза.

Позже, по его словам, наступило относительное улучшение – до ареста сына и последующего «необузданного цирка». Рут винила себя в проигрыше дела, тяжело переживала обвинения во лжи, балансировала на грани саморазрушения. Он упомянул и звонки неизвестного, кричавшего: «Фред Коу взял на себя мою вину и освободии-ил!» – человека, исчезнувшего прежде, чем его нашли.

Особенно тяжело на нее подействовал перевод сына в тюрьму:

– Это заставило ее осознать весь ужас системы.

По его словам, после этого у нее возникло ощущение, что «весь мир обрушился», что она слышит голоса – дочери или Бога, – а «два полушария мозга борются за внимание». Последним ударом стало известие о переводе Фреда в Уолла-Уолла без обещанного лечения.

– Она не могла понять, почему Бог так с нами поступил, – сказал он.

Они решили, что ей нужно уехать из города. Сначала – на Гавайи, но она проспала рейс и передумала.

– Если бы она уехала, – сказал он с горечью, – ничего бы этого не произошло.

Разговоры с «киллером» он назвал «фантазией, частью галлюцинации».

На вопрос о ее нынешнем состоянии он ответил, что шок от ареста «вернул ее к прежней Рут», а терапия закрепила улучшение, хотя «путь назад долгий».

Когда Макси спросил о деньгах, Гордон признал:

– Все это ей дал я.

Он объяснил, что позволял жене распоряжаться финансами, считая это стабилизирующим фактором.

На перекрестном допросе выяснилось, что утром ареста он снял для нее 600 долларов. Барбьери спросила, не думал ли он о госпитализации.

– Она этого ужасно боялась. Такие разговоры могли подтолкнуть ее к самоубийству.

Он признал, что слышал от нее угрозы в адрес судьи и прокурора – «сжечь здание суда», «чтобы их поразила молния» – но считал их вспышками, за которыми следовало возвращение к реальности.

Большинство наблюдателей восприняли эти показания скептически. Один из репортеров заметил:

– Он не сказал ничего, что не относилось бы к половине жен в стране.

Слухи из тюрьмы добавляли недоверия: говорили, что Фред сам помогает выстраивать линию защиты матери. Когда Рут поцеловала мужа после его выступления, откинув ногу, как в старом кино, зрители переглянулись: преданность ли это – или очередная сцена?

Все сходились в одном: без убедительного психиатра и сильного выступления на свидетельском месте спасти ее будет невозможно.

120

Судебный процесс выставил всю семью Коу сборищем придурков – сплошь психи.

Но правда в том, что у меня нет никаких психических заболеваний.

Я не сумасшедший.

Фред Коу, 26 мая 1982 года

Три дня подряд в зале суда звучало то, что защита называла законными медицинскими показаниями, а обвинение – «психоболтовней». Эксперты делились на две