Грани безумия - Мария Александровна Скрипова

Из кабинета Афанасьева показывается адвокат. Довольный, вниз по лестнице за хозяином, как собачонка, бежит, пятки только сверкают. Видимо, добился чего хотел, похвалы ждет.

– Макаров! – Роман зовет. На нервах, из стороны в сторону ходит, разговор с человеком Новикова выдался тяжелым. – Зайди.

– Что он хотел?

– Дело закрыто, за отсутствием состава преступления, – бурчит, кидая мне бумагу с печатью. – Смерть Игнатовой признали несчастным случаем, бабуля потеряла равновесие. Глебов – продажный гад…

– Тупая закрытая черепно-мозговая травма: подкожное кровоизлияние в затылочной области; перелом затылочной кости; ограниченно-диффузные субарахноидальные кровоизлияния, эрозивные разрывы мягких мозговых оболочек, ушибы головного мозга на нижней поверхности полюсов лобных и височных долей обоих полушарий большого мозга, – читаю заключение судмедэксперта, пожимая плечами. – В теории травма соответствует падению с высоты собственного тела. Пожилая женщина вполне могла потерять равновесие, завалиться назад и удариться затылком. – Ничего не указывает на то, что Игнатову толкнули, оборонительных ран нет. Что с уликами? Ты сказал, что в квартире были следы борьбы, дверь съемки вскрыта отмычкой.

– Родственники утверждают, что Игнатова была не в себе последние пару лет, у нее наблюдались вспышки агрессии, она сама могла устроить погром в квартире, к тому же, с их слов, замок вскрывали месяц назад, старуха забыла, потеряла ключи и вызывала мастера.

– Но ты не веришь в эту теорию?

– Нет никаких подтверждений, что у Игнатовой было расстройство, да и история со вскрытием не вяжется. Документации нет, номер мастера найти не удалось, соседи ни о чем подобном не слышали, – вздыхает Афанасьев. – Родственникам выгодна смерть старухи, у Игнатовой три квартиры в Подмосковье, к тому же складывается ощущение, что им неплохо заплатили, чтобы закрыть дело.

– Новиков?

– Формально ничего не указывает на нашего бизнесмена, не подкопаешься, – качает головой, постукивая карандашом. Афанасьев уверен, что бабульку убили, но руки связаны, поэтому и бесится. – Так, ладно. Одно хорошо, теперь вы с блондиночкой не подозреваемые.

– Как Игорь узнал, что мы здесь?

– К чему ты ведешь?

– Он не мог знать, что старуха мертва, если только сам не замешан в этом.

– У Новикова алиби. Но с его деньгами это не проблема, мог запросто нанять человека. Может, когда запахло жареным, Софья сама сообщила мужу, что сделала, чтобы он ее прикрыл? Эта семейка точно замешана, но пока непонятно, как именно. Я упомянул адвокату про сумку, он сказал, что впервые слышит о ней.

– Логично. Если он хотел прикрыть Соньку, то зачем акцентировать внимание на вещи, которую мы с ней стащили из квартиры? Это первое, что указывает на нас в качестве подозреваемых.

– Макаров, я немало адвокатов за свой век повидал. Информация для них на вес золота, особенно такого рода. Этот жук даже не заинтересовался содержимым, – постукивая по столу, качает головой Роман. – Он был готов к вопросу. Уверен, что девчонка не могла этого сделать?

– Уверен.

– Значит, остается наш миллиардер, к которому не подкопаешься.

– Есть еще Богдан.

– Богдан, – задумчиво повторяет. – Мы даже не знаем, есть ли этот Богдан на самом деле, но у нас есть какой-никакой фоторобот… Ладно, попрошу ребят прогнать по базам, на сегодня закончили, у меня совещание через пять минут. Езжай домой. – Согласен. У двери останавливаюсь, замялся, никак не решусь, просить или нет. – Чего застыл? Говори уже.

– Выпиши пропуск, – выдавливаю. Импульсивное решение, сам от себя не ожидал. Мила победила, может радоваться полной капитуляции. – Хочу навестить девочку.

– Сразу бы так, – выдыхает подполковник, подписывая бумагу. – У тебя время до конца недели, в понедельник Катю заберут в интернат. Если сможешь убедить ее выдать информацию, может, удастся оставить девочку под опекой органов еще на какое-то время. Макаров, постарайся что-то узнать, в противном случае у меня связаны руки. Девочка неконтактная, ведет себя как раненый волчонок, с другими детьми ей придется несладко. Я пытался найти приемную семью по своим каналам, но пока ни желающих, ни родственников не нашлось. Ребенок с искалеченной психикой, никто не готов взять на себя такую ответственность. Мне нужно больше времени.

– Я понял. Спасибо.

* * *

От отделения полиции до госпиталя час пешком. По пути в магазин с игрушками заскочил, минут двадцать-тридцать возле полок простоял, так ничего не выбрал. Кате Котовой не нужны ни огромные плюшевые мишки, ни наборы декоративной косметики, ни разнообразные брелочки, ни тапочки с единорогами. Ее детство закончилось в день похищения. Чтобы выжить в заключении, малышке пришлось исказить восприятие реальности, опираясь на инстинкт самосохранения. Жертва, попавшая в травмирующую обстановку, считает, что демонстрация послушания – это единственный способ завоевания благосклонности со стороны агрессора. Рано или поздно исключительно демонстративное смирение и подчинение приобретают реальный характер. Со временем маска срастается с личностью, формируя защитно-бессознательную травматическую связь. Заложники начинают сопереживать захватчику, оправдывают их действия и, в конечном счете, отождествляют себя с ними, перенимая их идеи, и искренне убеждают себя, что принесенная ими жертва необходима для достижения единой цели. Стокгольмский синдром в действии. Так было с Милой, с другими похищенными девочками, и Катя не исключение. Она не идет на контакт с правоохранительными органами, психологами и сотрудниками больницы по одной простой причине: мы враги, отнявшие у нее самого близкого человека, который «оберегал и заботился» о ней на протяжении пяти лет.

Не заметил, как добрался до пункта назначения. Обычная детская больница: стены покрашены светлой краской, на окнах вырезанные из бумаги фигурки сказочных персонажей, на полу серая плитка, приглушенный свет специфических ламп, издающих ненавязчивое жужжание, присущее всем медицинским учреждениям. Ребят в коридоре нет, пустая игровая комната. Поздно пришел, отбой через полчаса, малышню по палатам разогнали готовиться ко сну. Если бы не пропуск от товарища подполковника, развернули бы меня еще на проходной, но смятая бумажка дает карт-бланш, позволяя нахально врываться в привычный распорядок дня.

– А вы у нас кто? – вырывает из мыслей женский голос. Полноватая женщина в белом халате с химической завивкой на голове, напоминающей взрыв на макаронной фабрике. Лицо по-матерински доброе, часто улыбается, морщинки вокруг рта выдают. Врачи и медсестры в своем большинстве угрюмы, задумчивы, много мыслей в голове, это, должно быть, нянечка. Точно нянечка, книжка со сказками из кармана торчит, детям читала перед сном, только освободилась, время вечернего обхода. Бумагу протягиваю, вздыхает, поняла, от кого пришел. – Вы от подполковника? Очередной психолог? На полицейского не походите.

– Типа того, консультант, – отвечаю. – Проводите меня к ее палате?

– Первый раз у нас? Что же, пойдемте, – нехотя соглашается. – Часы