Грани безумия - Мария Александровна Скрипова

смотреть вечерами фильмы и болтать ни о чем ночи напролет. Хочу стать отцом для ее сынишки, вновь услышать слово «папа», заново обрести семью. Но как? Я, жена, Егор и мертвая любовница под одной крышей? Абсурд, несмешной анекдот, издевка. Так ничего не выйдет. Алена только начала вылезать из своей скорлупы, я не могу с ней так поступить, заново вернуть в очередной кошмар. Пока я не найду способ избавиться от брюнетки-призрака, стоит держаться подальше от своей семьи. Дурацкая была идея просить бармена позвонить жене… Дофамин, серотонин, норадреналин сделали свое дело, притупляя все остальные чувства. Как иначе объяснить разблокированный телефон? Код сказал я сам, дал слабину на дурную голову. Что ж, неплохая тема для разговора с психиатром. Нужно выходить, как ни странно, сегодня я не хочу опаздывать на прием.

Эсэмэска от Окунева рушит планы: «Григорий, приношу извинения, нам придется перенести нашу встречу на понедельник, непредвиденные обстоятельства». Забавно! В кои-то веки сам захотел на прием, а у доктора, впервые за все это время, нарисовались другие планы. У судьбы своеобразное чувство юмора! Или это намек? Смятый пропуск в кармане заставляет вспомнить об обещании, Афанасьев просил поговорить с потерпевшей девочкой, вчера я струсил, нашел отговорку, сегодня оправдания нет. На следующей неделе ее заберут в интернат, откладывать дальше уже некуда.

– Так, значит, мы идем к Кате? – довольно урчит Мила.

– Да, – коротко отвечаю. В моем сне дочка обещала, что папа купит им обеим кучу мороженого, когда все это закончится, на пять лет я опоздал, да и не уверен, что мои кошмары имеют хоть какое-то отношение к реальности. И все же стоит зайти в магазин, плохо идти к ребенку с пустыми руками.

* * *

Беготня по коридорам, гомон играющей малышни и строгие голоса медперсонала, пытающегося усмирить неугомонную детвору. Вчера здесь все было совершенно иначе, если бы не те же картинки из сказок на стенах, решил бы, что зашел не туда.

– Опять вы? Сегодня не сбежите? – отвлекает знакомый голос. Нянечка с взрывом макаронной фабрики на голове. Ночное дежурство давно закончилось, она должна быть сейчас дома и отсыпаться. Начальство нарушает все законы трудового кодекса или заявленной зарплаты не хватает и медперсоналу приходится брать по несколько смен? – Катенька в процедурной, она скоро придет. Можете подождать ее в палате.

– В процедурной? – переспрашиваю. – Вы сказали, девочка здорова.

– Анализы для выписки. Завтра за Котовой приедет служба опеки, – вздыхает женщина.

– Завтра? Ее должны были забрать на следующей неделе, – хрипло произношу, чувствуя разрастающийся, сдавливающий ком в груди. Какое мне дело до этого ребенка? Она не моя дочь… Судьба этой девочки меня не касается! В конце концов, ее в любом случае определят в детдом…

– Начальство распорядилось, ничего не поделаешь. Пойдемте, я провожу вас в палату.

За ней в пустую комнату захожу, осматриваюсь по сторонам. Слишком чисто, кровать заправлена без единой складочки, у изголовья сложенная по линеечке пижама, на тумбочке альбом с карандашами, расставленными по цветам в стакане. Катя – ребенок, так не должно быть. Врачи ошибаются, утверждая, что девочка здорова, походит на симптом обсессивно-компульсивного расстройства личности. Логичное проявление девиации для человека, находящегося в заточении пять лет. Но это психиатрия, в детском отделении терапии ей действительно делать нечего. Главврач больницы прав, это не его проблемы, но малышке нельзя в интернат, дети ее сожрут.

Взгляд останавливается на альбоме второй раз, рисунки говорят лучше слов, но если возьму – нарушу личные границы, контакт будет потерян, мороженое не спасет.

– Какая она? – спрашиваю Милу, как только нянечка оставляет меня одного. – Ты знала ее.

– Недолго, – пожимает плечами заноза. – Обычный ребенок, как все.

– С кем вы разговариваете? – детский голос за спиной. Оборачиваюсь – Катя Котова. Смотреть страшно: скелет с большими салатовыми глазами на пол-лица. – Вы из опеки? Они должны приехать завтра.

– Привет, я… – Заминаюсь. Не знаю, что сказать, все мысли из головы вылетели. – Я Гриша. И нет, я не из службы опеки, я… – Как первоклассник на линейке, два слова связать не могу. Сам не понимаю, зачем пропуск ей показываю, пытаясь взять себя в руки. Внимательно читает, присаживаясь на край кровати. – Катюша, я…

– Вы консультант, Григорий Константинович. Садитесь, вы же пришли со мной поговорить? – на стул очень по-взрослому указывает, смотря на меня прямым взглядом. Слушаюсь, молча садясь напротив. – Я уже все рассказала вашим коллегам, мне нечего дополнить.

– Я папа Люси, – скомканно произношу. На секунду в лице меняется, но тут же усмиряет эмоции.

– Простите, я не знаю, о ком вы говорите. Из-за травмы головы у меня амнезия, я плохо помню, что происходило прошедшие пять лет, – заученно тараторит.

– Будешь мороженое? – улыбаюсь, протягивая купленное заранее ведерко с клубничным джемом. Нерешительно кивает, протягивая руку. На ладошке старый шрамик, я видел во сне, что девочки делали глупый ритуал, «обмениваясь кровью». Но это был сон, обычный кошмар, который не имеет отношения к реальности! Я не мог знать таких деталей!

– Спасибо. – На глазах слезы, рукавом стирает, закусывая потрескавшиеся губы. Она помнит все, амнезия – это выдуманная защитная маска, подсказанная врачами. Вопрос в другом, как ее разговорить?

– Это, разумеется, не целая гора мороженого с карамелью, шоколадом и бананами, как тебе обещала Люся, но, если я не ошибаюсь, ты больше любишь клубничное, – рискую, повторяя диалог девочек из моего кошмара. Полный бред, но он действует, Катя поднимает на меня взгляд, полный надежды, хватая за руку.

– Она сбежала? Люся… Значит, она не умерла? Да?

– Нет, прости, Люся мертва. Она погибла в тот день, когда вы пытались… Я не успел ее спасти, – честно отвечаю. – Нашел ее мертвой, в бункере. Когда ты зашла, то спросила, с кем я разговариваю, это Мила. Помнишь ее? – Молчит, зажимая кулачки. – Она мертва, так же как моя дочь, так же как остальные девочки. Катюша, в этом виноваты те люди, которых ты защищаешь. Расскажи все, что знаешь. У тебя нет амнезии, мы оба это знаем.

– Есть! Я ничего не помню! Из-за травмы головы, – бормочет, у самой ручонки дрожат, цепляясь пальцами за ведерко.

– Нет, когда ты пришла в себя, то услышала, что врачи обсуждают возможные последствия травмы. Амнезия подходила. Если ты не помнишь, то не сможешь ничего сказать, – предполагаю и попадаю в точку. Плакать начинает, обнимаю, поглаживая по тоненьким волосикам. – Прости, котенок…

– Не говорите никому, иначе они меня накажут, – пищит. – Если я знаю, то я угроза. Они избавятся от угрозы… У них везде глаза и уши. Мне нельзя…

– Так, выключаем слезы. Я понял, так и