Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

— Маклеллен оставил тебе что-то на столе, — сказал Сэнди. — Документы этого… как там его зовут.

— Нила Траппера?

— Ну вроде.

Прочтя записку, она проверила свой телефон. «Уже едем в театр», — сообщила запись Патрикова голоса. Вот, значит, что «потом». Обаятельные ирландские интонации ее мужа наверняка утешительны, когда он вот-вот разрежет тебя на операционном столе. Мой муж. Слова — точно камни во рту, местоимение и существительное, чужие, не Луизины. Она не уставала поражаться, с какой легкостью Патрик произносил «моя жена». Годы практики, ну еще бы. А другой жене было каково? Той, что заперта в деревянном ящике под землей на кладбище Грейндж? Еще десяток лет — и она скелет. Ее машина разбилась в сочельник — она Невеста омелы.

Он спрашивает свою жену. Джексон не только умудрился перепутаться с психопатом — он еще и жениться успел, сволочь.

«Мы сначала выпьем в баре, — продолжал голос Патрика. — Если не успеешь, мы пойдем, а твой билет оставим в кассе. Увидимся, не перетрудись, люблю тебя». Театр? Никто ни слова не говорил про театр. Правда? Может, они обсуждали театр утром за завтраком, а она уже отключила мозг, потому что Тим обучал их прививать розы? (Используйте лезвие ножа целиком, плохо отрезали — плохо привьется.)

Она глянула на часы — девять тридцать. Необратимо поздно идти в театр. И он ведь не сказал в какой — в «Лицей», в «Королевский»? Очевидно, она должна знать сама. Луиза проверила второе сообщение, присланное вслед за первым. «А после мы пойдем в „Бар Беннета“, заскакивай, если сможешь». Сначала, после, он еще как хочет, чтоб она пришла. «Бар Беннета» — значит, они, наверное, в «Королевском». Она успеет, если постарается.

Она не стала. Открыла бутылку бордо, что стояла в кухне на столе, отнесла в гостиную, налила в хрустальный бокал Патрика и Саманты, закинула ноги на диван и включила телевизор — по «Живому ТВ» повторяли «CSI: Место преступления».[377] День постепенно вытекал из ее костей. Она как будто снова живет одна. Какой кайф.

По телевизору Стоукса хоронили живьем. Луиза выудила из морозилки остатки мороженого и зарылась в банку. Мороженое она не любила, но мороженое не считается — оно отправится в желудок для пудинга (спасибо, доктор Траппер). Красное вино и «Вишня Гарсия» — опасная смесь, одно слово. Луиза уже чувствовала, как надвигается похмелье.

Гриссом показывал кому-то бляху и орал: «Криминалистическая лаборатория Лас-Вегаса!» У Луизы на столе оказались только копии страховых договоров — никаких счетов, вообще ничего касательно бизнеса Нила Траппера. Ей нравилась походка Гриссома — похож на медведя в подгузнике.

— Рассмотрим факты, — сказала ему Луиза. — У Нила Траппера были страховки — не только на компании, еще и на жену, и стоила ее страховка полмиллиона, что круто. — (Неплохо, да — а вот Патрик уплатил за новую супругу лишь куском блескучего углерода.)

Полмиллиона серьезно смягчили бы проблемы Нила Траппера. Мы уже подозреваем его в том, что он ради денег уничтожил имущество, — а вдруг он по той же причине способен избавиться от жены? Но в обмен на страховку надо предъявить тело, так? А вот тело весьма навязчиво отсутствует. Потому что Джоанна Траппер в гостях у больной тети, напомнила себе Луиза. Ничего подозрительного, кроме истерзанных нервов Нила Траппера и девчонки, которая распаляет себе воображение.

Реджи сказала, что в последний раз, когда она видела Джоанну Траппер, та была в черном костюме, белой футболке и черных лодочках — униформа женщины-профессионала по всему миру, степень шика варьируется. У Луизы наряд такой же. Сёстры по костюму. Джоанна Траппер до сих пор в этом костюме, сказала Реджи. Почему она не переоделась? Что это за пожар случился у больной тети, из-за которого ты не натянешь что-нибудь поудобнее, в чем ехать? Джоанна Траппер пришла с работы, проводила Реджи, помахала ей от двери, пошла наверх, успела снять туфли и колготки — а дальше что?

Подозреваемый, с которым говорил Гриссом, внезапно себя взорвал.

Серия была из двух частей и ничем не кончилась, Стоукс так и похоронен живьем, и у него заканчивается воздух. Луиза налила себе еще бокал вина цвета запекшейся крови.

Она проснулась пару часов спустя, когда вернулись театралы. Они шумно ввалились в гостиную, и Луиза снова закрыла глаза, притворилась, что спит.

— Уснула, — сказал Патрик, не понижая голоса.

Она слышала, как хрустальный бокал звякнул о пустую бутылку из-под бордо, когда Патрик поднял их с ковра. Может, он ее поцелует, или накроет одеялом, или разбудит и погонит в постель? Но она услышала только, как закрылась дверь и как Бриджет тяжко затопотала по лестнице.

Конечно, правильный ответ: «И я тебя люблю», и она была на волоске, она чудом не сказала этого Джексону.

Опасность из могилы

А потом ничего. Время кануло в ужасную черную бездну мозга, куда Джоанна никогда больше не хотела спускаться. Надо думать, это потерянное время вполне заполнили десятки, если не сотни людей, выполнявших свою работу, — людей, которые просили описать случившееся, показывали фотографии, что-то зарисовывали. Вопрос за вопросом, осторожно и упорно они тыкали в открытую рану.

Первое, что она помнила потом, — как однажды утром проснулась одна в чужой постели, в чужой комнате, свято веря, что все остальные люди в мире мертвы. Сквозь занавески сочился необычный свет, яркий и чуждый, а вскоре в спальню зашла Мартина, раздвинула занавески и сказала:

— Привет, милая, похоже, снег выпал. Красиво, правда?

И тогда Джоанна поняла, что все живы, кроме тех, кого она больше всех любила. И настала зима. Суровой зимою под ветром студеным.

— Спускайся, позавтракай со мной? — сказала Мартина, ободряюще улыбаясь. — Хочешь овсянки? Или яичницу? Ты же любишь яичницу, милая.

И Джоанна послушно выбралась из кровати — ладно, пускай начнется остаток ее жизни.

Мартина выросла в Саррее, но мать ее была шведкой из крошечного городка у финской границы, и в крови Мартины обитало северное угрюмство. Она с ним боролась как могла, но если у матери Джоанны перевернутая улыбка говорила, что мать счастлива, то бодрая улыбка Мартины, уголками губ вверх, нередко означала обратное. Поэтесса Мартина. (Сука-пизда-шлюха-поэтесса). Мартина — прямые светлые волосы, широкое лицо, бремя раскаяния. Мартина, мечтавшая о собственном ребенке и по настоянию великого Говарда Мейсона сделавшая два аборта. «Моя скандинавская муза», — называл он ее, но доброты в этом не было ни грана.

От Мартины теперь ничего не осталось. Единственный сборник стихов, вышедший в «Фабере», «Кровавая жертва», давно