И река ее уносит - Джихён Юн

– Если я вам скажу, – ответила Мираэ, наматывая на палец прядь волос и улыбаясь сестре, – тогда ведь не сбудется.

Глава 12

Она не знала своего имени, но знала, что она жива. На неделе, пока папа был в отъезде, дни казались длинными и прекрасными. Они с сестрой бродили по залитому солнцем лесу позади дома, собирая лопухи, цикорий и темную, как птичьи глаза, бузину. Они вместе пекли печенье и спали нос к носу, сцепившись руками, как в детстве.

По выходным, когда возвращался отец, Суджин запирала ее в одном из похожих на кукольные домики коттеджей, которые летом сдавали туристам, и Мираэ проводила время, наблюдая за ленивыми взмахами вентилятора под потолком, проводя руками вверх и вниз вдоль своего нового тела. Она заново привыкала говорить, расчесывать волосы, черные и длинные, как у мамы. Но не все осталось прежним. Ее колени теперь были безупречными. Палимпсест царапин и порезов – мириады шрамов, которые заверяли, что она настоящая, – исчез.

Она отвлекала себя от мыслей об этом как умела. Проводила весь день, обшаривая коттедж в поисках чего-нибудь съедобного. Жизнь делала ее невероятно голодной. Суджин поддерживала запасы в коттедже, но их постоянно не хватало. Мираэ уничтожала коробки смеси для блинов и банки фруктового пюре, поедала куриц, фаршированных клейким рисом и финиками. Она не оставляла ни косточки, разгрызая их, чтобы добраться до губчатого, вязкого нутра – привычка, которую она переняла у мамы, а та – у поколений предков, переживших голод. Она помнила истории о прародительнице, которая так же выедала костный мозг, прежде чем закопать оставшийся обломок кости в землю, чтобы получить новую курицу.

В часы безделья она рассматривала кусочек бумаги, на котором было аккуратными буквами написано ее имя. Она повторяла их вслух снова и снова – 미래, – но они складывались только в одно значение: будущее. У безымянных созданий будущего не было. Но она не останется безымянной навсегда. Она должна в это верить. Она держала эту бумажку при себе, спрятав в карман, будто талисман.

Вскоре ее охватывало беспокойство. Час за часом она расхаживала по коттеджу, обходя его жалкие четыре сотни квадратных футов, жадно думая о том, что находится за его стенами, обо всем, к чему она стремится, но не может увидеть. Отец. Город. Улицы, по которым она когда-то разъезжала с друзьями, смеясь, свесив руку из пассажирского окна, чтобы поймать ветер.

Иногда она рисковала и поднимала уголок штор, чтобы выглянуть наружу. Мир, освещенный луной, был настолько прекрасен, что у нее начинал болеть молочный зуб. Она смотрела на дом, где спали ее отец и сестра, и представляла себя там, но даже в грезах она могла лишь прятаться по углам, стараясь остаться незамеченной.

Однажды утром, когда отец уезжал, она решила подсмотреть за ним, хотя знала, что этого делать не следует. Он прищурился, словно заметив отблеск двух темных глаз, выглядывавших из-за занавесок. Она отпустила штору и присела, прячась за краем окна, прикрыв глаза одной рукой, а другую положив на сердце, и слушала, как его шаги удаляются и исчезают.

* * *

Хотя со времен ее первой жизни многое изменилось, одно осталось прежним и во второй: она врала. Или, возможно, «врала» – неправильное слово. Умалчивала.

Первая вещь, о которой она умолчала, скрыв от сестры: она могла появиться в любом водоеме в этом тихом городке. Ей нужно было лишь представить это место и пожелать. Открыв глаза, она оказалась бы там. Она поняла, что вода, когда-то убившая ее, теперь подчинялась ее желаниям.

Она обнаружила эту способность случайно, однажды, когда Суджин ужинала с отцом, уверенная, что Мираэ надежно спрятана в запертом коттедже. Купаясь, Мираэ задремала, ей приснился наполненный водой сон, и она проснулась обнаженная, в восточном заливе, среди усыпанных моллюсками подводных скал. Ее тело уткнулось в стену камня, как причалившая лодка, волосы развевались вокруг, словно черный парус. Небо той ночью было усыпано такими яркими звездами, что ей хотелось расплакаться. Нечестно, что ей приходится оставаться изолированной от этого прекрасного мира. Что бы ни говорила сестра, она снова вернется в него.

Как только отец приезжал домой на выходные и спускалась ночь, она погружалась в холодную ванну в коттедже и покидала его. Обычно она оказывалась в самых непримечательных местах. Фонтан в центре города посреди ночи. Плавательные бассейны на участках горожан – она оставалась в воде, так что над поверхностью виднелись лишь глаза, заглядывающие в теплое нутро чужих домов. Ее зрение купалось в болезненно-зеленом освещении бассейнов, а фигуры за окнами разговаривали, делились едой и касались друг друга с любовью или иногда со злобой.

А когда шел дождь – как она вскоре узнала, – Мираэ могла оказаться где угодно.

* * *

С последней неделей сентября пришел и первый дождь ее второй жизни.

В знакомой с детства спальне она ждала, пока Суджин заснет. Когда дыхание сестры стало медленным, она сбросила с себя одеяло и встала, слушая, как потоки воды требовательно обрушиваются на крышу.

Она прокралась вниз, старательно избегая третьей ступеньки лестницы, которая могла заскрипеть. И вышла наружу, под дождь. Она ощутила, как сузилось ее зрение, когда вода уносила ее куда-то – дождь будто открывал ей дверь. На мгновение она стала нематериальной, подобной пару, а потом ее тело вернулось, и новое воплощение ощущалось как удар.

Открыв глаза и придя в себя, она обнаружила, что находится на окраине города под неверным светом фонаря. Он то мигал, то снова разгорался, превращая мир вокруг в серию стоп-кадров. Под знаком «Добро пожаловать в Джейд-Акр» стояла черная «Ауди». Знак не обновляли с тех пор, как население начало сокращаться в 2013 году. Она знала, кто в машине, хотя сквозь запотевшие окна был различим лишь неясный янтарный свет.

Она сидела на пассажирском сиденье, пока он настраивал радио. Они выбрали единственную частоту, на которой машину не заполнял белый шум. Песни двухтысячных прерывались бодрой рекламой автосалона в Брэгг-Хиллс. Они передавали друг другу косяк, который янтарно разгорался с каждой медленной затяжкой.

– Ты правда хочешь зайти так далеко? – спросил он. На заднем сиденье валялся закрытый пакет с убитым животным: шоколадно-коричневым горностаем, от которого пахло озоном и мясными отбивными, – свежий, еще не успел испортиться.

– Я готова на что угодно, – сказала она.

Река неотступно занимала ее мысли, как белый шум: