От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Кондрат слушал сына вполуха. Его охватило горькое чувство безысходности и обиды. Он был готов к краху партии, ждал его. Его уже перестала мучить сквозная бессонница от окаянной лжи, какая лилась в СМИ на всё советское, иначе говоря, на его жизнь. Прошлое оплевали, судили без адвокатов, не давали слова сказать поперёк беспамятных поветрий. Обнулили великую историю, а заодно честь и совесть прежних поколений. Утихли горечи и от оголтелой травли партийных кадров. Казалось, невозможное стало неизбежным, и он смирился с трагизмом новых жизненных обстоятельств. Вот такой он, загадочный феномен горбачёвской гласности, когда на встречное мнение не поступившаяся принципами Нина Андреева права не имеет. Освинели. Сердце щемило от тоскливого расставания с прошлым, от того, что пошёл обратный ток жизни, и буднично, на лесной тропинке санатория он, Герой великой войны, перестаёт быть главой семейства Кедровых, превращается в потёртую жизнью старую калошу.

Однако уходить надо с честью.

– Спасибо, порадовал. Но и я тебя порадую. Когда ты сказал, что Варя беременна, я решил позаботиться о квартире для внука. Имей в виду, ты же мне внука обещал! Держи слово! Ну и выбил через наше Управделами однокомнатную квартирку для Вари. Как раз на прошлой неделе проштамповали.

Дмитрий замер, как вкопанный, схватил отца за рукав пиджака.

– Квартиру для Вари?

– Дом обычный, панельный. Сдача через три месяца.

– Дай мне прийти в себя, я потрясён. – Дмитрий аж глаза зажмурил, головой затряс от неожиданности и надолго замолчал. Потом сдавленным голосом сказал: – Отец, а ты говоришь, Бога нет.

– Я этого не говорил.

– Ну, должен сказать, ты же в ЦК. Ты не представляешь, что у меня сейчас на душе творится…

Снова умолк, и Кондрат учуял неладное. Не на такие эмоции он рассчитывал, радости ждал, а тут – не поймёшь что, Господа ни с того ни с сего помянул. Уж не наклюнулся ли у сына какой секрет? Очень, очень похоже, что он раздумывает, открыться или нет.

– Отец, понимаешь, сейчас такое бурное время, что всё в жизни сплетается-переплетается, политическое и личное в одной упряжке скачут… Ты у нас дома часто бываешь, всё видишь-слышишь.

– И что?

– А то, отец, что… – Замолчал, видимо, обдумывая каждое слово. – Знаю, ты опасался, что между мной и тобой полыхнёт, а на деле-то в моей семье разлад случился. Перестали друг друга понимать.

Было ясно, Дмитрий темнит, лукавит. Конечно, лукавит! Не может того быть, чтобы из-за мимолётных перестроечных несовпадений в семье пошли серьёзные нелады. Быт налажен, житейских трений нет, Алёнке скоро в школу. А Варя, Варя-то беременна! И вдруг – перестали друг друга понимать.

Кондрат жёстко сказал:

– Вот что, парень, околесицей меня не корми, выкладывай начистоту, что у вас там стряслось.

Для Дмитрия такой поворот разговора оказался неожиданным, заготовок не было, а в таких случаях чаще всего выскакивает правда. После нескольких секунд молчания начал весомо, даже выспренно:

– Я человек взрослый, состоявшийся, таиться от тебя мне незачем, уж кто-кто, а ты прекрасно знаешь, что жизнь – штуковина сложная. Я варюсь в новой среде, передо мной новые перспективы, у меня новый круг общения, наконец, новое понимание завтрашнего дня. И… новые запросы относительно личной жизни. Как мужчина, я теперь знаю, что мне нужно. Отец, хочу сразу сказать: я знаю, что я делаю…

Вдруг замялся, потерял кураж, пустился в сбивчивые объяснения. В этот лепет Кедров не особенно вслушивался. Быстрым умом в момент понял ситуацию и думал, как непредсказуемо устроена жизнь. Относительно женщин на своём веку он много разного видел. Навсегда врезалась в память эпопея ППЖ – походно-полевые жёны, с которыми крутили командиры и о которых, угрюмо, матерком перекидывались бойцы. Помнил он и послевоенную эпидемию разводов: те, кто уходил на фронт младшими офицерами, а вернулся генералами, очумели от невиданных возможностей новой жизни, жестоко бросали довоенных жён, в молодости скитавшихся с ними по военным городкам с неустроенным бытом, и заводили новые семьи. Господи, чего только не было в первые послевоенные годы! Уцелевшие, выжившие в страшной мясорубке брали своё. Сейчас крови нет, но бой кипит яростный, это Кондрат чувствовал по себе. Прежняя стабильная жизнь кончилась, всё сдвинулось с места, перемешалось, людей влекут невиданные новшества, они обрастают новыми знакомствами, обретают новые возможности. «Сколько же в этой буче возникает связей наподобие военно-полевых романов. Похоже, и Димку запретные страсти ошпарили, – подумал он. – И что теперь будет?»

За долгие годы в ЦК он по долгу службы бывал на многих форумах, крупных конференциях, съездах и опытным глазом везде приглядывался к людям. Старший возраст его почти не интересовал – все типы человеческие как на ладони. А вот молодые… Среди них типажи встречались любопытные, колоритные. И когда мелькнула мысль о Димкином случае, перед мысленным взором явилась смазливая, увлекательная, вертлявая мамзель с парфюмерными изысками вроде оранжевых теней и пурпурных губ, с хорошо подвешенным языком и умением мастерски исполнять гламурный прищур. Зачастую остепенённая, потратившая молодые годы на карьерный рост. Такие шалавы паркета с манящим барахлом на пальцах и в ушах, с нескромной походкой вечно вьются на всесоюзных сходках разного профиля, а уж в годы перестройки эти прогрессистки, обожествляющие Горбачёва, наплодились в несметных количествах. И кого из перспективных, ресурсных мужиков пожелает осчастливить такая любви взыскующая, предприимчивая гуманитарная дамочка, щедрая на дары женской природы, тому спасенья уже нет.

А у Дмитрия самый возраст. Взрыв плоти.

Подумалось Кедрову и о другом. За Сталиным сейчас только репрессии числят, а у него ведь и другое было. Когда среди генералитета пошла эпидемия разводов, случился такой эпизод. Один из маршалов взял с собой на кремлёвский приём новую жену, но в Спасских воротах его машину остановили: «Товарищ маршал, вы проезжайте, а вашу спутницу пропускать не велено». Маршал с норовом был, развернулся, не побоялся уехать. Но Сталин-то всем сигнал дал, о том случае широко стало известно, многие его приняли к сведению. Сейчас не то, совсем не то, сейчас наверху такие моралисты, что в цене низость непотребная, а вольность нравов – вне государственного интереса.

Теперь молча вышагивал отец, и Дмитрий, вдруг ссутулившись, словно ниже ростом став, неуверенно, туманно сказал:

– Что делать, готов признать собственное несовершенство.

Кондрат понял, что его семейное лидерство полностью восстановлено и он обязан брать командование на себя. В данный момент развивать личную тему незачем, в перестроечных димкиных издержках надо разбираться отдельно. Вернётся ли он к Варе после адъюльтерчика, если угомонится? Примет ли его Варя после блудного сожития? И как быть с внуками? Много, очень много новых безответных вопросов начало тесниться в голове Кондрата на тенистых аллеях Барвихи. Строго сказал:

– Так ты приехал,