Зарубежный детектив 2026-17 - Альберт Корнелис Баантье

и Норсборге, эта цифра значительно выше, 50–57 процентов и даже больше. Другими словами, всего 42 процента иммигрантов среди задержанных показывают лишь несколько меньшую их склонность к преступлениям, чем у лиц шведского происхождения, проживающих в этих районах. В любом случае приведенная цифра не имеет ни малейшего отношения к расизму, на который вы так прозрачно намекаете.

Йельм был очень доволен своим ответом; в отличие от Грундстрёма.

— Какого черта вы поперлись стрелять в того мужика, американского кино захотелось?

— Того, как вы изволили выразиться, мужика зовут Дритеро Фракулла, и он принадлежит к албанскому меньшинству провинции Косово в Южной Сербии. Вы, конечно, знаете, какая там сейчас ситуация. Почти все косовские албанцы, с которыми мы имеем дело в нашем округе, — это люди, ассимилировавшиеся здесь, выучившие шведский язык, определившие своих детей в шведские школы. И вот почти всех их выдворяют из страны. Это неминуемо вызовет эксцессы.

— Тем меньше у вас было причин идти и убивать его. Государственный спецназ был уже в пути, специалисты, эксперты. Какого дьявола вам понадобилось туда соваться одному?

Йельм не успел прикусить язык:

— Чтобы спасти ему жизнь, черт побери!

Часы показывали почти восемь вечера. Йельм и Бруун были в коричневой комнате, Бруун сидел в своем кресле, Йельм полулежал на диване. На столе перед ними стоял большой катушечный магнитофон. Из его динамиков раздалось:

— Чтобы спасти ему жизнь, черт побери!

Бруун едва не проглотил свою сигару. Быстрым движением он выключил магнитофон.

— Ты, — сказал он, тем же быстрым движением руки указывая на Йельма, — очень смелый человек.

— Знаю, это звучит по-идиотски… — ответил Йельм с дивана. — Впрочем, записать тайком допрос, который проводит отдел внутренних расследований, — не меньший идиотизм.

Бруун пожал плечами и снова включил магнитофон. Сначала короткая пауза, затем голос Йельма:

— Их специализация делает их специалистами в одном деле, и вы так же, как и я, хорошо знаете, в каком: обезвредить преступника, не причинив вреда заложникам. Обезвредить в значении уничтожить, то есть убить.

— И вы действительно рассчитываете, что мы поверим, что вы стреляли в него, чтобы спасти?

— Думайте что хотите, черт побери.

Бруун поглядел на него и горестно покачал головой; теперь наступила очередь Йельма пожать плечами.

— Вот этого мы как раз делать не собираемся, — продолжил Грундстрём своим обычным тоном. Предыдущие две реплики он произносил совсем иначе. — Мы здесь, чтобы отделить правду от лжи, убедиться в том, что вы не совершили служебную ошибку, и таким образом избавить вас от выговора. Именно так действует правовая система. Если потребуется, мы возьмем вас на заметку. И это не имеет никакого отношения к тому, что думаем мы лично.

— Для протокола: выстрел произошел в 8.47, а спецназ подъехал в 9.38, — сказал Йельм. — Мы должны были сидеть на корточках перед зданием и в течение целого часа дожидаться, что будет с отчаявшимся человеком, вооруженным ружьем, с перепуганными до смерти заложниками и парализованным центром Халлунда?

— Хорошо, давайте на некоторое время оставим вопросы почему в стороне и перейдем к тому, что вы совершили де факто.

Пауза. Мортенсон и Грундстрём меняются местами. Йельм размышляет о том, что за человек может употреблять выражение «де факто».

Отточенный голос сменился более грубым:

— Так-так. Пока мы, так сказать, плавали по поверхности. А сейчас примемся нырять.

Бруун выключил магнитофон, поднял бровь и, искренне удивленный, повернулся к Йельму:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что они на полном серьезе применили прием «плохой полицейский — хороший полицейский»? И это к человеку, который сам провел не один допрос?

Йельм снова пожал плечами и почувствовал, что его клонит в сон. И без того длинный день короче не станет, если его затягивать. Когда голос Мортенсона зазвучал опять, слова и картинки в его памяти стали путаться. В течение краткого промежутка между сном и бодрствованием они боролись между собой. А потом он заснул.

— Шаг за шагом. Первое: вы крикнули из-за двери без предупреждения; уже одно это могло привести к катастрофе. Второе: вы утверждали, что безоружны, в то время как у вас был пистолет; достаточно было ему попросить вас повернуться спиной, и катастрофа была бы неизбежна. Третье: вы обманывали преступника; знай он кое-какие факты, случилась бы катастрофа. Четвертое: стреляли вы из неположенного места; это также могло закончиться катастрофой.

— Что с ним? — спросил Йельм.

— Что? — опешил Мортенсон.

— Как он себя чувствует?

— Кто?

— Дритеро Фракулла.

— Кто это такой, черт возьми? Сорт апельсина? Трансильванский граф? Сосредоточьтесь на фактах, дьявол вас раздери!

— Это и есть факты. Это факты.

Пауза была настолько длинной, что Бруун принялся проматывать пленку, чтобы узнать, не закончилась ли запись. Йельм не мог помочь ему; он крепко спал. Наконец на пленке снова послышался голос Мортенсона, приглушенный и тихий.

— Он лежит в хирургическом отделении больницы в Худдинге под круглосуточной охраной. Состояние стабильное. Чего нельзя сказать обо всем остальном. Мы продолжим завтра в половине одиннадцатого. Спасибо, Йельм.

Раздались звуки: скрежет отодвигаемых стульев, выключение диктофона, шелест собираемых документов, щелчок замка портфеля и стук закрывающейся двери. Комиссар Эрик Бруун зажег угольно-черную неровно свернутую сигару и сосредоточился. Вскоре он услышал то, чего ждал. Голос Грундстрёма:

— Он неслыханно хитер. Какого черта ты дал ему ускользнуть так просто? «Трансильванский граф»! Черт возьми, Уффе! Мы не можем позволить этому типу ускользнуть. Один такой «ковбой», вышедший сухим из подобной истории, открывает дорогу сотням расистов по всей стране.

Остаток разговора уже было не разобрать. Мортенсон что-то пробормотал, Грундстрём вздохнул, заскрипели стулья, дверь открылась и захлопнулась. Бруун остановил запись и некоторое время сидел неподвижно.

Ясный весенний вечер за окнами полицейского управления тонул в ледяной темноте. Бруун осторожно выбрался из-за стола и подошел к спящему Йельму. Прежде чем сделать глубокую затяжку и выдохнуть дым прямо ему в лицо, Бруун некоторое время смотрел на спящего, устало качая головой.

Вот как оно повернулось, подумал он и выдохнул дым, я все равно его лишусь, так или иначе.

Йельм закашлялся и начал просыпаться. Первое, что он увидел, разлепив глаза, еще в тумане, — рыжая с проседью борода и двойной подбородок.

— Половина одиннадцатого, — сказал Бруун, складывая бумаги в свой старый потертый портфель. — Выспишься дома. Постарайся, чтобы завтра утром у тебя была ясная голова. Возможно, более ясная, чем сегодня.

Йельм споткнулся на пороге. Обернулся. Бруун доброжелательно кивнул ему. На его языке жестов это было равноценно объятию.

«И о чем они только говорят?» — думал Йельм, открывая холодильник и доставая бутылку пива. Гетеросексуальный, имеющий постоянную работу белый мужчина средних лет —